— Я делать «золото дураков» не умею.

Вот, значит, как «золото фей» в холмах зовут. Немного обидно, но тем, кто повёлся — поделом!

Когда сида спрятала полезный, но непрочный камушек в кошель, Кейр спросил, к чему была вся ночная история? Он-то с самого начала был не против женитьбы! А свадьбы с Туллой просто жаждал, равно мешая плотские стремления, меркантильные интересы, и симпатию к той, с которой надеялся счастливо провести большую часть жизни. Так что позор Тулле не грозил, да и Кейра будущий тесть никак не убил бы до смерти.

Сида открыла было рот. Закашлялась. Потом скривилась, став неуловимо похожей на деда-легионера. Впору искать взглядом ивовую палку.

— Я не собиралась врать, — сказала. — просто на местном то, что я скажу, получается настолько неточно, что уже неправда. Но ты же из легионерского рода? С латынью у тебя хорошо?

Хорошо-то хорошо, только что он привык обсуждать на языке квиритов? Дела на рынке, амуницию да сбрую, службу — старших родичей, славные подвиги — предков. А тут… никогда бы не подумал, что «честь», «позор», «обычай» — слова, которые переводят друг другом, на местном и на имперском значат совсем разное.

Честь римского гражданина — никак не мера почтения другими — но мера собственного права. Не то, что делают ему — то, что вправе сделать он.

Позор, наоборот, не мера отвержения — но мера неспособности.

Обычай — не неписаный закон, но всего лишь плод сговора меж людьми, как поступать вне действия закона или, преступно, вопреки ему.

И выходило, что досточтимый Давид, начальник дорог, действительно оказался перед тяжким выбором из-за их с Туллой легкомысленности. Человек, занимающий римскую должность, пытается передать её по местному обычаю, поперёк старого закона. Дивед самоуправляется уже две с лишним сотни лет, но нового писаного, римского, закона на смену кодексу Феодосия здесь не приняли. Это понятно: Защитники не императоры. Они могут и должны править, в том числе и сообразуясь с местными обычаями или собственной волей наперекор закону, потому что они власть чрезвычайная, обусловленная варварским вторжением, которое всё никак не закончится, и ради именно что защиты самоуправляющейся провинции им позволено очень многое — тогда и то, что они сочтут полезным именно для защиты провинции.

Увы, каждое действие, идущее вразрез со старым законом, уменьшает честь чрезвычайного военного правителя, понемногу превращает в беззаконного тирана или варварского короля.

Теперь всё зависит от правителя — утвердит он действия Давида — так тому и быть, и досточтимый начальник и его наследница окажутся обязаны Защитнику за дорого стоящее благодеяние.

А может случиться, что светлейший скажет «нет».

— Вот если дорожные служащие выйдут, построятся, стукнут кирками по мостовой и потребуют справедливости и соблюдения римского закона, который суров и нелицеприятен, словно Бог Ветхого Завета, но — продуман и принят римским сенатом и введён настоящим римским императором, владыкой и не павшего тогда Запада, и устоявшего Востока, Феодосием.

Кейр слушал сиду, а перед глазами стоял сердитый лик возлюбленной, которая в одночасье превратилась в просто дочь — из старшей дочери, которая должна была принести в новую семью не только приданое, но и тень чести своего отца, право претендовать на высокую, если не высшую должность в дорожной службе государства — если у мужа хватит силы и сноровки её исполнять хотя бы сносно.

— Приданым её не обделят, — объясняла Немайн, — но и только. Честь, причём много больше, чем Тулле снилось бы, уйдёт младшей, которой и придётся тащить службу на своём горбу, не переваливая на мужа или, тем более, наёмника…

Она сама не заметила, как разговор превратился в чтение лекции по соотношению местного обычная и римских законов в восприятии жителей Диведа — даром, что ли, полночи то болтала с Эйлет о её жизни, умениях и мечтах, а то и ревела с ней в обнимку. Разбежались подругами, решительные и бодрые: дочь начальника дорог на семейный совет, сида — вот, на рынок. Где ей и довелось выплеснуть на голову хорошего парня ушат страданий его же будущей свояченицы.

Вот теперь он пытается спастись от реки слов.

— Я понимаю!

— Не уверена, — сурово сказала Немайн. — Эйлет из семьи, которая старается быть своей и для местного обычая и для римского закона, и в городе, и в холмах. Лично из неё лепили скорей римлянку: умную, деятельную, но укрывающуюся в тени отца, а потом мужа. А теперь ей…

Сида задумалась, подыскивая образ, понятный местному, парню, воину.

— … как без доспеха в первый ряд встать, на место убитого. И страшно, и слава большая, если выживешь. И, в общем-то, иначе никак. Не то строй прорвут.

Кейр кивнул уже не механически, а осмысленно. Отметил — сида как бы сама не удивилась выскочившим у неё воинским примерам.

— Но тебе-то это всё зачем?

— Незачем, — призналась сида. — Я с твоей ненаглядной столкнулась, поверь, совершенно случайно. Потом только старалась не навредить, да и поменяла не слишком много. Тулле всё равно теперь или за тебя, или в омут. Монастыря-то в Диведе сейчас нет!

— Почему нет? — удивился Кейр. — Есть возле Гладии Гемини, святого Давида. И новый, поставленный старым Ноуи в пику тем, что ушли — на самом берегу. Просто в город они редко наезжают, да вообще в мир особо не лезут, внутри себя живут, тихо и благолепно. Святые люди.

Тон у него был почти восторженный. Немайн кивнула, принимая поправку. Священники и монахи, выходит, и без римской миссии есть, просто мало… Вернулась к теме беседы:

— Даже проведи Тулла с тобой ночку, выйти могло бы по разному. В конце концов, за непорочностью невесты не все гонятся, мог папаша и другого жениха найти. Гарантированные же рога — дело иное. Да и греха на вас нет. Чем плохо-то?

Выходило, что ничем, но чуйка говорила Кейру, что это не так. Не хотелось ему соглашаться, что его малость удручает разве что несовершение греха. Зато пришло понимание чего Тулла такая злая… Она, выходит, так ему, Кейру, предложение делала — сама, первая, словно правящая королева. Тут явилась ушастая и всех расставила по местам, как шашки на доске. И место невесты Кейра оказалось… может, не десятое, но точно ниже, чем у младшей сестры.

— Я тоже должен на тебя злиться, — сообщил Кейр.

Немайн в ответ лишь бровь подняла, не удостоив даже движения уха. Отвернулась и двинулась к лавке с готовыми нарядами. Что хотела найти? Там, если сравнивать с её платьем, всё кроил плотник, шил корабел, а изукрашивала сорока.

Немайн перебирала одежды.

Собственно, тут было два типа, которые нисколько друг с другом не пересекались: добротная гаэльская этника и аутентичная римская старина. Быть бриттами в Моридуне, похоже, было не модно. Римские платья — то есть далматики, столы и всё такое — оказались безнадёжно изуродованы нашитыми узорчатыми лентами, круглыми и квадратными аппликациями. Подразумевалось, что на одежде будет ни складочки…

К кельтятине просто не лежала душа, а разум покорно обосновывал нехотение тем, что одеться на ирландский манер — подтвердить, что Немайн скорее нечисть из-под холма, чем благородная римлянка. Но не может же она жить не имея хоть какой одежды на подмену!

Тут взгляд сиды зацепился за белоснежную тогу — и вот её сида чуть-чуть не купила. Вовремя прорвавшийся сквозь облака горячий лучик напомнил: на дворе лето, пусть и промозглое от близости северной Атлантики, а поднявшееся изнутри чувство неправильности заставили отдёрнуть руку от кошеля.

Продавец заметил, что теряет покупательницу.

— Как я тебя понимаю, великолепная! Старинное достоинство, стиль и умеренность! Если бы это надел мужчина, все сразу бы поняли: вот идёт на встречу со светлейшим Защитником кандидат на достойную должность, а не должник, проситель или сутяга!

Всё-таки Моридун — городок маленький. Если кто-то с вечера услышал, что сиду-механика призывает на беседу правитель, с утра об этом знают все. Иногда это и неплохо: сейчас, например, Немайн получила небескорыстную, но подсказку. Нужно было найти хорошо отбелённые далматику и столу без вышивок и аппликаций…