Сделав глубокий вдох, шагнула вперёд — и мир обрушился всей своей мощью.

Первым нахлынул шум — не оглушительный грохот битвы и не зловещий шёпот Склепа, а живой, многоголосый гул большого города. Сотни голосов сплетались в причудливую симфонию: торгующиеся, спорщики, смеющиеся. К ним присоединялись скрип колёс, почти музыкальный перезвон стеклянных безделушек из ближайших лавок и отдалённый мерный гул с неясным источником.

Затем нахлынули запахи — пряные, сладкие, терпкие. Аромат свежеиспечённого хлеба с нотами незнакомых злаков и мёда, дымок от жаровен с мясом, приправленным чем-то горьковато-ароматным, цветочная пыльца с висячих садов на балконах ближайших зданий. Сквозь всё это проступал тот самый неуловимый флёр магии, ощущавшийся из окна, но здесь, на улице, ставший густым и осязаемым, словно приходилось дышать не воздухом, а самой субстанцией чуда.

И наконец — зрелище, заставившее замереть на месте с бессмысленно устремлённым вперёд взглядом.

Башни. Их множество не просто вздымалось к небу — они плясали, застыв в немыслимом, пламенеющем танце. Выточенные из белого, перламутрового мрамора, изогнутые шпили действительно напоминали гигантские языки холодного огня. Солнце играло на идеально гладких поверхностях, слепя глаза и заставляя щуриться.

По отполированным до зеркального блеска тёмным мостовым скользили экипажи, но это были не привычные кареты — их не тянули лошади. К изящным ажурным кузовам вместо упряжи были прикреплены огромные насекомые размером с крупную собаку. Светлячки. Их продолговатые брюшки излучали ровный тёплый свет, не мерцающий, а пульсирующий в такт невидимому дыханию. Крылья же, переливающиеся изумрудными и сапфировыми оттенками, оказались тонкими, как паутина, и отбрасывали на камни движущиеся радужные тени. Движение их было бесшумным и плавным, лишь лёгкий шелест крыльев вплетался в городской гул.

Взгляд, поднявшийся выше, обнаружил между зданиями на разной высоте парящие стеклянные шары размером с добрый арбуз. Внутри клубились переливающиеся крошечные молнии — то синие, то белые, то фиолетовые. Они висели без видимой опоры, медленно вращаясь и отбрасывая причудливые движущиеся блики на стены домов и лица прохожих. Уличные фонари — магические, самодостаточные и прекрасные.

Ещё выше, в лазурной выси, кружили существа, от которых перехватило дыхание. Одновременно похожие на птиц и рыб, они обладали длинными обтекаемыми телами, переливающимися серебром и жемчугом. Вместо перьев или чешуи — полупрозрачные плавниковые отростки, служившие крыльями. Ловя солнечные лучи, они посылали вниз постоянно меняющиеся радужные блики, скользившие по крышам и шпилям словно гигантские призрачные кисти.

Стояла, сжимая в кармане кошелёк, чувствуя себя абсолютно оглушённой, крошечной и… живой. По-настоящему живой, впервые с момента попадания сюда. Это оказалось не кошмаром, а сказкой — дышащей, звенящей, сверкающей сказкой.

Собрав волю, заставила себя сделать первый шаг, затем второй — и вот уже растворилась в толпе. Люди спешили по своим делам в странных, но прекрасных одеяниях: струящихся шёлковых нарядах с узорами, казавшимися живыми, плотных бархатных плащах, отороченных мехом невиданных зверей. На меня почти не обращали внимания — простая рубашка со штанами превращали в служанку или небогатую горожанку, что имело свою прелесть. Стала невидимкой. Наблюдателем.

Внимание привлекла небольшая лавка с уменьшенными версиями светящихся шаров у входа, изнутри же струился мягкий разноцветный свет. Переступив порог, ощутила запах старого дерева, сушёных трав и глины.

— Чем могу порадовать, милочка? — проскрипел старичок с бородой, в которую были вплетены крошечные сверкающие камушки.

Молча указала на витрину с диковинными безделушками. Он, понимающе кивнув, выложил несколько предметов на прилавок.

— Вот, к примеру, камушек настроения, — протянул небольшой кристалл, похожий на неогранённый аметист. — Подержи в руке.

Взяв камень, ощутила его прохладу. Стоило подумать о Дамиэне, прошедшей ночи, лёгкости на душе — и кристалл замерцал нежно-золотистым светом. Но стоило на мгновение вспомнить Кайла — его пустые глаза, холод кожи — как камень погас, наполнившись изнутри густым тёмно-синим, почти чёрным свечением. Ахнула, чуть не выронив его. Продавец усмехнулся.

— Чуткая вещица. Не всем по душе правда, которую они показывают.

Молча вернула кристалл на место — правда и так была известна, незачем её материализовывать. Вместо этого приобрела маленький свиток с привязанным пером, похожий на тот, что использовал принц во время нашего совместного осмотра места преступления.

— Само пишет? — уточнила.

— Записывает услышанное. Полезно студентам. Или шпионам, — старик подмигнул.

Рассмеялась — впервые за долгое время ощутив настоящую лёгкость. Расплатилась несколькими мелкими монетами из кошелька Дамиэна, и странное чувство вины кольнуло внутри: тратила его деньги на ерунду, пока он… что он делал? Готовился к свиданию? Разбирался с имперскими делами? Мысль о нём снова согрела, и покупка отправилась в карман.

Выйдя из лавки, решила просто бродить, поглощая впечатления. Широкие проспекты сменялись извилистыми переулками, шумные рынки предлагали не только еду и одежду, но и диковинных зверьков в клетках, странные растения, сворачивавшие листья при приближении. Всё вокруг было пропитано магией, используемой так же буднично, как в родном мире — электричество. Женщина подзывала парящий шар для освещения тёмного переулка, уличный актёр заставлял фантастические образы рождаться и таять в складках плаща, мальчишка играл с ящерицевидным существом, меняющим окраску под окружающую среду.

Повсюду доносились обрывки разговоров, сначала просто фоном, но постепенно слух начал выхватывать знакомые имена.

— ...Валуа, говоришь? Ну ясное дело, всегда по нему это было видно! Глаза бегающие... — неслось от лотка с фруктами, где полная женщина с корзинкой жестикулировала.

— ...жаль командора, конечно. Кайл, да? Настоящий воин. Честь Империи. Вот так подлость, свой же отец... — качали головами двое мужчин в практичных одеждах, попивая что-то из глиняных кружек.

— ...а принц Дамиэн — молодец. Взял на себя ответственность, не побоялся тёмного прошлого семьи. Теперь с Империей всё будет в порядке. Настоящий лидер... — доносилось от компании молодых аристократов у фонтана.

Сначала слушала с горьким удовлетворением — правда восторжествовала. Но чем дольше бродила, чем больше обрывков фраз ловила, тем сильнее нарастало странное, неприятное чувство. Горькая ирония постепенно сменялась лёгкой тошнотой.

Никто из них не знал настоящей правды. Не видели, как Кайл умирал в муках на холодном камне, став разменной монетой в игре, смысла которой не понимал. Не видели пустых глаз Валуа, его безумного бормотания — не злодейского пафоса, а жалкого распада. Не ведали о Доме Теней, о двухсотлетней лжи, о том, что их прекрасный город, возможно, построен на костях и предательстве.

Правда, за которую сражались и за которую погиб Кайл, оказалась перемолота в удобный, легкоусвояемый миф. Валуа — исчадие ада, Кайл — павший герой, Дамиэн — добрый принц, победивший зло. Всё просто, понятно и не требовало лишних вопросов.

Остановилась у фонтана, откуда доносились речи о «настоящем лидере». Вода била из пастей незнакомых каменных зверей, переливаясь всеми цветами радуги. Днём здесь, наверное, резвились дети. Всё казалось прекрасным и идеальным, но за этим великолепным фасадом начинало проступать нечто нездоровое. Словно весь город с его магией и блеском являлся лишь тонкой позолотой на гниющей древесине — и позолота сияла так ярко, что никто не замечал тления внутри.

Пальцы нащупали в кармане купленный свиток. «Полезно для студентов. Или для шпионов». Мир, где одна вещь служит и учёбе, и предательству. Мир, где правда — всего лишь товар, который можно переупаковать и выставить на продажу.

Эйфория от свободы и новых впечатлений постепенно рассеивалась, уступая место тревожному, давящему чувству. Что-то было не так — что-то глобальное, фундаментальное. И здесь, в самом сердце сверкающего магического города, ощущала себя более одинокой и потерянной, чем когда-либо прежде. Сжав в кармане кошелёк Дамиэна — словно ища в нём опоры, — снова заставила себя двигаться вперёд, к нашему свиданию, к нашему будущему, которое с каждой минутой становилось всё призрачнее и зыбче.