Шёпот напоминал тот, что стоял в лабиринте Склепа, только здесь шептались не свитки, а люди, и от этого становилось ещё страшнее. Видела, как представители Дома Пылающего Свитка в строгих мантиях пытались что-то доказывать группе военных в доспехах с символами Молотоборцев — вероятно, оправдывались, что не могли предвидеть нашего проникновения. Молотоборцы же слушали с каменными лицами, их руки лежали на рукоятях оружия. Шла тихая, но яростная борьба за влияние, за то, на чью сторону встать, кого сделать козлом отпущения.

По пути встречались и другие свидетельства бури, пронесшейся по дворцу. На отполированном до зеркального блеска мраморе одной из колонн чьей-то дрожащей рукой было выведено: «Валуа прав!». Дальше, на стене, уже старательно замывали тряпками другую надпись — «Долой Императора!». Слуги в ужасе терли камень, но тёмные, грязные разводы всё ещё проступали сквозь свежий слой влаги, словно кровавые подтёки на совести этого места.

Гвардейцы вели дальше, не обращая внимания на окружающий хаос. Наконец подошли к знакомому массивному позолоченному проёму тронного зала. Но провели не внутрь, а в небольшую, почти голую комнату для ожидания, расположенную рядом. Дверь закрылась, оставив в тишине, если не считать приглушённого, но мощного гула множества голосов, доносящегося из-за стены. Там, в тронном зале, уже собрались. Судя по шуму, куда более сильному, чем в день первого «суда», собралась вся аристократия Империи.

Стояли рядом, плечом к плечу, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что можно было сказать, уже сказано. Все планы построены. Теперь оставалось только ждать. Чувствовала, как мелкая дрожь бежит по рукам, и, чтобы скрыть её, стала теребить воротник простой рубашки. Ткань оказалась грубой, но чистой. Чужой.

Дамиэн, словно угадав состояние, повернулся ко мне. Не сказал ничего. Просто поднял перебинтованную правую руку и положил на плечо. Пальцы, несмотря на бинты, сжались с неожиданной силой. В этом жесте не было нежности — лишь решимость. Напоминание: мы вместе. До конца.

И в этот миг тяжёлые, резные двери в конце короткого коридора медленно, с глухим скрипом, начали распахиваться. Белый свет из тронного зала хлынул в уединение, и гул голосов нарастил мощь, обещая превратиться в оглушительный рокот.

Сердце замерло на один удар, затем забилось с новой, лихорадочной силой. Пришло время.

«Во имя Кайла, — пронеслась в голове последняя, ясная мысль, прежде чем разум переключился в режим боя. — Во имя всех, кого Валуа и его приспешники считали лишь расходным материалом в своей великой игре: несчастных этого и моего миров. За всех погибших во имя безумия...»

Двери распахнулись полностью.

Когда массивные двери тронного зала распахнулись, навстречу хлынула не просто стена звука, а волна спёртого, густого воздуха, ударившая в лицо подобно физической преграде. Воздух был тяжёл, пропитан до оскомины сладковатым дымом ладана, кисловатой нотой человеческого пота и несмываемым, въевшимся за века запахом власти — ароматом старинного позолоченного дерева, отполированного до зеркального блеска камня и скрытого в его толще холодного металла.

Пространство, в которое предстояло ступить, оказалось чудовищным — в точности таким, каким его и запомнила. Оно было не просто огромным, а подавляющим, сокрушающим всякое чувство собственной значимости. Взгляд, инстинктивно метнувшийся вверх, тонул в полумраке, где терялись исполинские своды, подпираемые колоннами. Те были высечены в виде гигантских, причудливо сплетающихся змей и древних деревьев с искорёженными ветвями. Стены от пола до потолка покрывали фрески, запечатлевшие кровавые баталии и торжественные, почти невыносимые в своём надменном величии церемонии. С потолка свисали хрустальные люстры, но вместо свечей в них мерцали, пойманные в стеклянные сферы, крошечные молнии, отбрасывавшие на лица собравшихся резкие, нервные тени. Всё здесь, от архитектуры до света, было рассчитано на внушение трепета, на напоминание о ничтожестве пришедшего перед лицом вечности и имперской мощи. И этот расчёт оправдывался. Даже сейчас, с сердцем, выжженным дотла, и холодной яростью, бушевавшей внутри, ноги на мгновение стали ватными, а в груди что-то сжалось, пытаясь втянуть всё существо в себя, спрятаться от этого давящего великолепия.

Зал был битком набит, куда теснее, чем в прошлый раз, — теперь он напоминал переполненный саркофаг. Аристократы в невероятно сложных, цветастых нарядах из парчи, бархата и шёлка толпились не только вдоль стен и на балконах, но и стояли в несколько рядов прямо посредине, образуя живой, нервно пульсирующий коридор. Бледные и возбуждённые лица были обращены к нам, а десятки, сотни пар глаз — испытующих, враждебных, испуганных, любопытствующих — впивались в нас. Шёпот, похожий на отдалённый гул прибоя, разом стих, едва мы переступили порог. Тишина обрушилась внезапно, ставшая лишь глубже от сдержанного дыхания и шелеста дорогих тканей.

И в этой звенящей тишине взгляд, преодолевая сопротивление почти осязаемой атмосферы, устремился к источнику всей давящей мощи — к трону.

Тот возвышался в конце зала на дюжину ступеней, вырезанный из чёрного, поглощающего свет дерева и бледной слоновой кости. Спинка взмывала вверх, образуя подобие солнца с лучами-кинжалами, готовыми пронзить любого, кто осмелится бросить вызов. И на этом троне сидел он — Джулиус Третий.

Но это был не тот Император, которого доводилось видеть прежде. Исчезла алая мантия, золотые наплечники, вся та театральная пышность, призванная демонстрировать могущество. Сегодня он был облачён в простую, почти аскетичную обтягивающую рубашку тёмного цвета и такие же штаны. Этот наряд солдата, тюремщика, палача — человека, готового к грязной, безжалостной работе. Длинные, как у отшельника, седые волосы и такая же борода казались ещё более дикими и непричёсанными, а на висках лежала тяжёлая золотая корона, вдавленная в пряди с таким видом, будто была не символом власти, а досадной необходимостью, орудием пытки. Лицо, бледное и осунувшееся, не выдавало и тени слабости — скорее, в нём читалась сосредоточенная мощь хищника, затаившегося перед решающим прыжком.

И был его глаз — правый, мутный, затянутый плёнкой катаракты. Медленно повёл им по залу, и этот слепой, но пронзительный взгляд, казалось, видел больше, чем все зрячие присутствующие вместе взятые. Взгляд скользнул по толпе, заставляя её замирать, и на мгновение остановился на нас с Дамиэном. Холодок, невыразительный, но невероятно тяжёлый. В нём не было ни вопроса, ни гнева — лишь холодная констатация факта нашего присутствия.

Церемониймейстер, стоявший у подножия трона, раздул щёки и прокричал, разрывая тишину словно барабанной дробью:

— Дамиэн Кровавый Цветок, второй принц, сын Его Величества Джулиуса Третьего! И чужестранка Алиса!

Эхом прокатилось по залу, и вновь воцарилась мёртвая тишина. И тогда заговорил он. Голос Императора был негромким, хриплым, словно простуженным, но каждое слово падало в гробовую тишину с весом свинцовой печати.

— Никому ни слова. — Медленно повёл мутным глазом по замершим рядам. — Ни единого слова. Немедленно в казематы тех, кто нарушит ход заседания суда.

Едва он умолк, раздался единодушный, оглушительный лязг. Стража, выстроившаяся вдоль стен, разом ударила древками алебард о каменные плиты пола. Звук был сухим, окончательным, не оставляющим сомнений в серьёзности намерений. Воздух сгустился до состояния железа. Казалось, даже дышать стало опасно.

Мы двинулись вперёд по живому коридору из глаз и затаённого дыхания. Ноги были ватными, но приходилось заставлять их двигаться, сосредоточившись на каждом шаге, на каждом вдохе. «Соберись. Ты не жертва. Ты обвинитель. А этот зал — самое грязное, самое кровавое дело в твоей жизни».

К массивной дубовой трибуне, тёмной от времени и отполированной бесчисленными прикосновениями, нас подвели без лишних церемоний. Достигавшая почти до груди, она служила своеобразным барьером, отделявшим от судящего мира. Когда мы встали за неё, разница с прошлым разом стала очевидной: тогда нас плотным кольцом окружила стража, теперь же гвардейцы остались позади, образовав лишь почётный — или не очень — эскорт. Нас не охраняли — нас выставляли. Этот безмолвный жест говорил красноречивее любых слов: мы ещё не были оправданы, но уже перестали быть обвиняемыми в прежнем смысле.