— Алиса... — его голос прозвучал хрипло, прерывисто, словно он наглотался той же едкой пыли.

Не дала договорить. Словно прорвало плотину, до этого сдерживавшую лавину. Звук, вырвавшийся из горла, больше походил на стон раненого зверя, чем на человеческую речь.

— Он... он встал перед ним... — начала, и слова понеслись сами — бессвязные, обрывочные, выталкиваемые наружу давящей тяжестью воспоминаний. — Его отец... заклинание... а Кайл... просто шагнул. Даже щит не стал держать... просто... подставил себя, закрывая отца.

Говорила, захлёбываясь, слёзы текли по лицу горячими ручьями, но уже не пыталась их сдержать. Выкладывала всё, как на исповеди, последнюю исповедь умирающего, где священником оказался он — единственный, кто мог понять.

— Смотрел на меня... его глаза... стали пустыми, Дамиэн, совсем пустыми! А я... пыталась держать, говорила какие-то глупости, про карты, про «Свинячий взрыв»... а он... просто смотрел сквозь...

Задыхалась, рыдая, тело содрогалось в конвульсивных рывках. И тут, через спазм в горле, вырвалось самое главное. То, что завещал. То, что должна была передать.

— Он просил меня! — почти крикнула, вцепившись взглядом в его бледное, искажённое страданием лицо. — Просил сказать тебе... «Дамиэн не виноват». Слышишь? Велел передать... что ты ни в чём не виноват!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Эмоциональный пик, кульминация, после которой наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами.

Дамиэн замер. Казалось, даже дыхание остановилось. Лицо, и без того белое, стало совершенно прозрачным, восковым. Затем по нему пробежала судорога — гримаса такой невыразимой боли и вины, что захотелось отвернуться. Сделал шаг, потом другой, и ноги подкосились. Не сел, а рухнул на кровать рядом, тело содрогнулось в беззвучном, оттого ещё более душераздирающем рыдании.

— Нет... — прошипел, сжимая перебинтованную руку в кулак так, что на ткани проступило алое пятно. — Нет, он не прав... Это я... моё заклинание... эта тьма, что призвал... Это я его убил, Алиса! Я! Водоворот... был предназначен дяде, но Кайл... подставился... я не смог остановить... это моя магия, моя ненависть, моя глупость разорвала его!

Говорил, и в словах звучала та же отчаянная исповедь, что и в моих. Мы были двумя сторонами одной медали, двумя людьми, чувствующими себя убийцами того, кого хотели спасти. Смотрела на сгорбленную спину, трясущиеся плечи. Собственные рыдания пошли на убыль, сменившись странной, леденящей ясностью. Горе не исчезло — лишь отступило, уступив место пониманию. Мы оказались в одной лодке. В одной ловушке вины и горя.

Медленно, почти механически, протянула руку и обняла его. Это не было объятием влюблённой или соблазнительницы — скорее, жестом солдата, протягивающего руку товарищу на поле боя, заваленном телами. Вздрогнул от прикосновения, затем тело обмякло, позволив опереться на меня, положив голову на плечо.

— Он сделал свой выбор, Дамиэн, — прозвучал собственный голос, на удивление тихий и твёрдый. — В тот миг, когда шагнул навстречу Валуа, выбрал. Выбрал нас, нашу правду. Против лжи отца. И он... он простил нас обоих в конце. Последнее, что сделал... простил.

Сидели так несколько минут, слившись в немом горе, в тишине, красноречивее любых слов. Двое сломленных людей, нашедших друг в друге единственную опору в рушащемся мире.

Постепенно его дыхание выровнялось. Медленно отстранился, смахнул тыльной стороной левой, неповреждённой руки влагу с глаз и глубоко, с видимым усилием, вдохнул.

— Прошло всего несколько часов, — сказал он, и голос вновь обрёл некую долю собранности, хрупкую, как тонкий лёд. — Шесть, может, семь. Мы в самом эпицентре... того, что случилось. Дворец на осадном положении.

Кивнула, заставляя разум работать, впитывать информацию.

— Дядя... — сделал паузу, подбирая слова. — Лорд Валуа. Под стражей в своих покоях. Охраняет личная гвардия отца. Говорят... в шоке. Или мастерски притворяется. Отказывается говорить. Ни на какие вопросы не отвечает. Произносит только одно имя... — сглотнул, взгляд снова помутнел. — Кайл. Только его имя.

Умолк, давая впитать услышанное. Затем добавил самое важное:

— Через несколько часов, три или четыре, состоится экстренное заседание Императорского суда. Отец... Император... будет разбираться лично.

В тот миг что-то щёлкнуло внутри. То самое холодное, ясное чувство, робко пробивавшееся сквозь лёд горя, вдруг вырвалось наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, почувствовав знакомые, острые мурашки ярости, пробежавшие по спине.

— Шок? — голос прозвучал низко и звеняще, словно удар стали о камень. — Он... в шоке? После всего, что натворил? После того, как назвал собственного сына... расходным материалом? Топливом для своего нового мира? Старый ублюдок! И не забывай, сколько людей убил, используя Тень? И в моём мире, и в этом!

Поднялась с кровати, не в силах усидеть на месте. Внутри бушевала не истерика, не горечь — чистая, концентрированная, холодная ярость. Та самая, что когда-то заставляла Кайла сокрушать всё на своём пути. Теперь она горела во мне.

— Не имеет права на шок, — прошипела, глядя куда-то в стену, но видя перед собой его надменное, бесстрастное лицо. — Не имеет права прикрываться горем, которое сам же и посеял. Нет. Этому пришёл конец.

Ярость, холодная и острая, как клинок, всё ещё пульсировала в висках, но теперь требовала направления. Бесцельное кипение могло сжечь изнутри, но не способно было ничего изменить. Перестала метаться по комнате и замерла посреди неё, чувствуя, как профессиональный инстинкт, оттачивавшийся долгие годы, медленно пробивается сквозь толщу горя и шока. Знакомый механизм: боль от потери, ужас увиденного — всё это предстояло отодвинуть в дальний угол сознания, запереть на тяжёлый замок, чтобы освободить место для анализа, логики, выстраивания хрупкой, но единственно возможной версии правды.

Дамиэн сидел на кровати, взгляд устремлён в пустоту, где, казалось, он снова и снова переживал тот роковой миг. Плечи снова поникли, и в тишине комнаты его голос прозвучал похоронным звоном.

— Какой во всём теперь смысл? — прошептал он, и в этих словах не было вопроса, лишь констатация краха. — Кайл мёртв. Мы ничего не изменили. Дядя всё равно всё отрицает. У него власть, влияние, целая жизнь, выстроенная на лжи. А у нас? Наш сбивчивый рассказ, полный безумия Склепа и теней. Наше слово против слова Лорда Валуа. Это... битва, которую мы уже проиграли, даже не начав.

Слова повисли в воздухе, густые и удушающие, как смог. Но именно они стали тем спусковым крючком, что окончательно перевёл сознание в иной режим. Резко повернулась к нему.

— Нет, — прозвучал собственный голос резко, почти по-командирски. Снова зашагала по комнате, но теперь чётко отмеряя расстояние, словно в клетке. — Не только наш рассказ. Мы не просто безумцы, ворвавшиеся в Склеп Забвенных Песен. Мы следователи, вышедшие на главную улику. У нас есть правда и мы выстроим её, как самое важное дело. Дело об убийстве Кайла. Дело о предательстве Империи.

Он поднял взгляд, и в пустых глазах мелькнула искра чего-то — не надежды, но слабого, недоумённого интереса.

— Улики? — переспросил. — Какие улики? Мы ничего не вынесли оттуда.

— Дневник, — отрезала, останавливаясь перед ним. — Дневник Императора. Тот самый, что нашли в Склепе. Там всё — вся цепь событий, с самого начала. Мы должны восстановить её. Прямо сейчас. С нуля.

Снова зашагала, мысленно выстраивая схему.

— Начинаем с источника. Дом Теней. Не просто кучка безумных магов. Это была государственная программа. И возглавлял её не кто иной, как правящий Император той эпохи. Он был не покровителем — главным исследователем. Вдохновителем. В его дневнике — холодные, методичные записи об экспериментах над людьми, о попытках создать новое божество, переписать реальность.

Дамиэн медленно кивнул, его ум, привыкший к исследованиям, начал синхронизироваться с моим.