Резко, почти грубо развернувшись, он зашагал прочь. Шаги по мокрой траве звучали быстро и решительно, однако в напряжённой линии спины угадывалось не привычное боевое напряжение, а отчаянное желание скрыться — убежать от этой невыносимой сцены.

Осталась стоять в одиночестве на холодном утреннем воздухе. Дрожь наконец пробрала до костей, но теперь её причиной был не только пронизывающий холод. Внутри бушевал настоящий вихрь противоречивых чувств: гнев за это вторжение, за то, что снова оказалась застигнута врасплох; недоумение от его извинений, переворачивающих всё с ног на голову; и щемящая, противная жалость, подступающая к горлу и заставляющая глаза наполняться предательскими слезами.

Его уход оставил наедине с этим внутренним хаосом — с ведром ледяной воды, мокрым телом и тяжёлым осознанием, что ничего уже не будет прежним. Это отступление оказалось страшнее любой атаки, ведь теперь между нами висели не только невысказанные обиды и ярость, но и эти странные, неловкие, всё разрушающие извинения. И что со всем этим делать — оставалось абсолютной загадкой.

Вернувшись в дом с ведром воды, неся его словно щит, ощущала физическое облегчение: ледяная влага смыла липкий пот и пыль, а кожа под одеждой дышала, излучая лёгкий пар в прохладу коридора. Однако моральное состояние достигло предельного истощения. Встреча с Кайлом оставила после себя не разрядку, а странную, тягучую путаницу — словно все эмоции взболтали в банке с мутной водой.

И тут до слуха донеслись звуки: скрип стула, сдержанные шаги, приглушённое кряхтение. Тихие, но отчётливые — оба уже находились там. Краткое уединение закончилось. Сердце сжалось в предвкушении новой порции дискомфорта. Замершая на мгновение, тщетно пыталась распознать смысл доносящихся шумов.

Сжав ручку ведра до побеления костяшек, сделала глубокий вдох и направилась на кухню. Каждое движение давалось с невероятным трудом, будто приходилось идти по зыбучим пескам, а не по твёрдому деревянному полу.

Атмосфера в кухне сгустилась до физически осязаемой плотности. Неподвижный, тяжёлый воздух был насыщен немой бранью и невысказанными упрёками. Дамиэн сидел за грубым деревянным столом, склонившись над тарелкой с надкусанным куском чёрного хлеба. Его пальцы с изящными, длинными фалангами нервно выбивали по старому дереву прерывистый, тревожный ритм. Обычно мягкие и выразительные черты застыли, а взгляд, устремлённый в пустоту, свидетельствовал, что сознание пребывало совсем в другом месте — вероятно, в той самой комнате, где мы были так близки к полному слиянию.

Кайл стоял у узкого окна-бойницы, отвернувшись к нам спиной. Его поза выглядела нарочито расслабленной, однако каждый мускул спины, просвечивающий сквозь тонкую ткань рубашки, был напряжён до каменной твёрдости. Он не просто смотрел на лес — впивался в чащу взглядом, словно силой воли пытаясь раздвинуть деревья и увидеть нечто, способное объяснить весь этот кошмар. Мощное поле отстранённости, исходившее от него, создавало вокруг настоящий вакуум.

Наиболее показательным стало то, как оба старательно избегали взглядов друг друга. Два брата, связанные кровными узами, долгом, а теперь ещё и грязным, невысказанным сексуальным напряжением, ревностью и обидой, превратились в одинокие острова, разделённые бурным морем молчания.

Войдя в комнату, стала третьим таким островом. С горькой, почти истерической иронией осознавала всю абсурдность ситуации: бывший криминалист из Питера, заброшенная в чужой мир «пустая» девушка, оказалась между двумя членами правящего дома — могущественными магами и воинами. А по сути — всего лишь трое травмированных, смущённых и разгневанных детей, застрявших в одной песочнице после жестокой драки. И почему-то именно мне, самой неуместной здесь, приходилось становиться голосом разума. Взрослой.

Поставила ведро с водой на пол с глухим стуком, намеренно нарушив тишину. Оба вздрогнули, но не обернулись. Дамиэн прекратил барабанить пальцами. Кайл лишь чуть заметнее напряг плечи.

Требовалось сказать что-то, сделать хоть что-нибудь — блуждающий взгляд наткнулся на скромно стоящий в углу мешок с картошкой.

— Приготовлю картофельное пюре, — прозвучало неестественно громко, разорвав тишину подобно выстрелу. Без взгляда в чью-либо сторону, направилась к заветному мешку.

Последовавшая пауза наполнилась их почти осязаемым недоумением. Затем последовали два почти синхронных кивка: Дамиэн — быстрый, нервный, с взглядом, прикованным к тарелке; Кайл — медленный, нехотящий, не отрывающийся от окна. Это не было согласием или благодарностью, скорее — молчаливым «Хорошо, делай что хочешь. Главное — не вовлекай нас». Своеобразное кодовое слово для хрупкого, временного прекращения огня. Картофельное перемирие.

С головой погрузилась в ритуал готовки, превратившийся в настоящий якорь и спасение. Высыпав картошку в раковину, отыскала нож с затупленным лезвием и принялась за работу. Каждое движение совершалось чётко и выверенно. Шуршание отделяемой кожицы, скрежет ножа о плотную мякоть — эти простые, осязаемые звуки становились живым щитом, заглушающим гулкую тишину между нами троими.

Всё время готовки ощущала на себе их взгляды — быстрые, скользящие, подобные лучам прожекторов в густом тумане. Дамиэн украдкой бросал короткие взгляды, полные невысказанного вопроса, в которых читалось смущение, а может, и стыд за случившееся и последовавшие за этим события. Возможно, даже теплилась надежда, что на него не сердятся. Что касается Кайла… его взглядов видно не было, поскольку он не оборачивался. Но стоило лишь представить его повёрнутым — и однозначно возникал образ тяжёлого, изучающего взора, наполненного той самой усталой ясностью, которую довелось увидеть у ручья.

Разжигание плиты превратилось в небольшую битву. Сыроватые дрова не хотели разгораться, упрямо дымя и наполняя кухню едким запахом гари. Раздувая угли сквозь кашель, чувствовала, как глаза наполняются слезами от едкого дыма. Это становилось идеальной метафорой нашего положения — все попытки разжечь хоть какой-то огонь заканчивались удушливым смрадом.

Когда вода в кастрюле наконец закипела, брошенная в неё нарезанная картошка ответила шипением и бульканьем, создав новый звуковой барьер против гнетущей тишины. Стоя у плиты и наблюдая за подпрыгивающей крышкой, позволяла исходящему от огня теплу согревать всё ещё ледяные пальцы. В этот момент становилась и поваром, и хранителем очага, и центром этого маленького разрушающегося мира. Пусть и иллюзорная, но за эту роль цеплялась изо всех сил.

Когда пюре наконец приготовилось, пришлось разложить его по трём тарелкам. Получившаяся масса вышла бледной, комковатой, без намёка на масло или молоко — безвкусная, простая пища для столь же безвкусного и неловкого утра. Расставив тарелки на столе — перед Дамиэном, на месте Кайла и перед собой — можно было наблюдать настоящую картину отчуждения.

Дамиэн тихо пробормотал «спасибо», даже не взглянув на предложенную еду. Кайл, почувствовав движение за спиной, медленно и нехотя развернулся, приблизившись к столу. Его стул отодвинулся чуть дальше необходимого, создавая дополнительную физическую дистанцию.

Завтрак проходил в почти полной тишине, нарушаемой лишь приглушённым звоном ложек о глиняные тарелки и оглушительным стуком собственного сердца в ушах. Еда оказалась такой же безвкусной, как и всё наше молчаливое общение. Приходилось заставлять себя глотать комковатую массу, ощущая, как она неприятно прилипает к нёбу. Дамиэн лишь ковырялся в своей порции, съев от силы пару ложек, тогда как Кайл поглощал пищу методично, с каменным лицом, словно выполнял необходимую для выживания задачу.

Трое людей, сидевших за одним столом, объединённые общей целью и общим врагом, оказались разделены пропастью, казавшейся шире всей Империи. И наполняли эту пропасть невысказанные слова, несостоявшаяся страсть, ревность, обида и три тарелки безвкусного картофельного пюре, не способного склеить даже желудки, не то что израненные души.