Посмотрела на невзрачную конструкцию на ладони. «Шарира Озз-Сто». Провалившийся проект, музейный экспонат. Возможно, единственное в этом мире, созданное для такого, как я. Для пустой. Пальцы сами потянулись к холодному металлу.

Под тяжестью двух пар оценивающих глаз я стояла, сжимая в руке холодный металл браслета. Кайл — отстранённый и беспристрастный, Горст — скептичный, почти издевательский. Пальцы внезапно стали деревянными и непослушными. С трудом справилась с застёжкой, и тонкие цепочки обхватили запястье, холодные и чужие. Кольцо сидело свободно, болталось, делая всю конструкцию ещё более ненадёжной и жалкой.

— Ну? — прохрипел Горст, опираясь на костыль. — Жду представления. Обычно тут фейерверки устраивают.

Тяжело, с противным скрип-царап, отковылял к дальней стене, нашёл почти незаметный рычаг и дёрнул его. Раздался скрежет шестерёнок, и из ниши с глухим стуком выехала каменная мишень. Вся иссечённая глубокими бороздами от клинков, оплавленными пятнами от магии, трещинами и сколами, словно немая летопись тысяч тренировок. Рядом с этими следами моя попытка должна была выглядеть смехотворно.

Подняла руку с дрожащими пальцами и попыталась сконцентрироваться, как советовал Горст. Представить ветер, воздух, что-то эфемерное, что можно сжать и бросить. Но в голове была только пустота, звонкая и напряжённая. Чувствовала себя идиоткой с болтающейся на руке безделушкой перед двумя профессиональными военными. А браслет оставался мёртвым и холодным.

Кайл молча наблюдал, скрестив руки на груди, с каменным лицом. Горст прислонился к стеллажу, заложив ладони за голову и смотрел с выражением человека, который вот-вот зевнёт от скуки.

От их взглядов становилось только хуже, паника начала подползать к горлу. А что, если не получится? Если и правда настолько бесполезна, что даже этот «ленивый слизень» откажется работать?..

И тогда закрыла глаза, отрезав себя от их оценивающих взглядов, от этого арсенала могущества, от всего безумного мира. Искала точку опоры внутри себя. И она нашлась — в памяти.

Я вспомнила звук: свист ледяного питерского ветра, гуляющего в узких дворах-колодцах. Тот самый, что выл за окном холодными декабрьскими ночами. Конкретный, знакомый, реальный звук.

А потом другая картина наложилась на первую: искажённое яростью лицо наёмника, его тяжёлое тело, валяющееся на мне, холодок клинка у горла. Полное, животное бессилие и ярость, которую тогда загнала глубоко внутрь, чтобы не сойти с ума. Эти два чувства, знакомый холод родного города и жгучая ярость от собственной беспомощности, столкнулись, породив искру. В тот же миг почувствовала... странное покалывание на запястье. Сквозь сомкнутые веки увидела слабый голубоватый отсвет. Браслет... теплел.

Не думая, я действовала на инстинкте, резко, почти отчаянным движением, выбросив руку вперёд, представив, что сбрасываю с ладони всё своё отчаяние, всю злость, весь страх.

Раздался негромкий, но отчётливый хлопок, как от лопнувшего воздушного шарика.

Открыла глаза, но не увидела ослепительного луча или сгустка энергии. Лишь дрожащую, едва видимую волну нагретого воздуха, рвущуюся от кольца на пальце. Похожую на марево над раскалённым асфальтом — неуловимая, струящаяся. Поток промчался несколько метров и с глухим, упругим ударом врезался в центр каменной мишени. Раздался сухой щелчок. С того места, куда пришёлся удар, облачком посыпалась каменная пыль. Ни взрыва, ни дыры, ни оплавления, просто пыль. И маленькая, почти незаметная точка-выбоина.

В арсенале воцарилась тишина. Слышно только моё тяжёлое, прерывистое дыхание. И противный скрежет — Горст переступил с ноги на ногу, вновь поскрёб пол своим когтем.

Не могла оторвать взгляд от мишени, от этой крошечной отметины. Рука всё ещё была вытянута вперёд, пальцы дрожали, но уже не от страха, а от дикого, всепоглощающего шока. Я бы не смогла поцарапать и ребёнка. Но... я не отскочила, не закричала, а выпустила силу. Пусть смехотворную, но свою. Впервые за всё время в этом мире почувствовала не иллюзию контроля, а его крошечную, реальную частицу.

Горст фыркнул, нарушая тишину.

— Ну, сдуть пыль-то с полки сможешь. Уже что-то, — пробурчал он. Но когда рискнула на него взглянуть, увидела, что скептическая усмешка немного сгладилась. В глазах читалось не удивление, нет. Скорее... ленивый, профессиональный интерес. Как у плотника, увидевшего, что самый бесполезный подмастерье всё-таки смог ровно забить гвоздь.

Перевела взгляд на Кайла. Тот не улыбался, не хлопал в ладоши, его лицо по-прежнему ничего не выражало. Изучающе посмотрел на мишень, потом на мою руку, всё ещё сжатую в кулак.

— Прицел нужно отрабатывать, — произнёс ровным, бесстрастным голосом. — Смещение влево и вверх на два пальца.

В этих сухих, критичных словах с невероятной ясностью почувствовала... одобрение. Высшую его форму. Говорил не как с беспомощной ношей, а как с человеком, который может и должен учиться. Который только что сделал первый шаг.

Я медленно опустила руку. Браслет на запястье снова был холодным и безжизненным. Но что-то внутри перевернулось.

Тишину арсенала, почти осязаемую после маленького «подвига», разрезал резкий звук открывающейся двери. В проёме возник тот самый молодой гонец, приносивший известие о смерти стражника. Его бледное сосредоточенное лицо, глаза, сразу нашедшие Кайла — быстро направился к нему к моему надзирателю, не замечая ничего вокруг.

Инстинкт следователя сработал мгновенно. Он принёс новости? Ухо автоматически настроилось на ловлю звуков, тело сделало шаг вперёд, чтобы сократить дистанцию. Всё естество жаждало информации, кусочка пазла для формирования цельной картины.

Но тяжёлая жилистая рука легла на плечо, останавливая на месте. Грубая мозолистая ладонь Горста оказалась твёрдой и непреклонной, словно стальной захват.

— Эй-эй, деваха, — прохрипел он прямо над ухом, и голос звучал не зло, но с отеческой, не терпящей возражений строгостью. — У нас в казармах не принято совать нос в доклады старшим по званию. Уши развесила? Стоять и ждать — вот твой удел пока что.

Я замерла, ощущая жар на щеках: он был абсолютно прав. Нарушала субординацию, вела себя как любопытная гражданка, а не как... кто здесь вообще? Пленница? Союзница? Обуза? Отступив на шаг, сжала кулаки — нужно учиться играть по новым правилам, а не ломиться напролом с привычными методами.

Отвела взгляд, стараясь не смотреть, как гонец что-то шепчет Кайлу, вставая на цыпочки. Но краем глаза видела, как лицо Кайла меняется. Обычно непроницаемая маска не треснула — нет, она стала другой. Тяжелее, мрачнее. Скулы напряглись, губы сжались в тонкую белую ниточку. Что бы ни услышал — это было серьёзно.

Мой страж, надзиратель, тюремщик кивнул гонцу, и тот, бросив быстрый испуганный взгляд, ретировался столь же стремительно, как и появился. Дверь захлопнулась, и вновь воцарилась тишина, теперь наэлектризованная тревогой.

Кайл медленно повернулся. Серые глаза потемнели, стали почти чёрными от внутренней бури.

— В теле того стражника нашли следы яда, — произнёс отчётливо, без предисловий. Голос звучал низко и плоско, будто читал скучный отчёт. — Очень редкого и сложного в изготовлении. Дорогого.

Сделал паузу, давая осознать вес слов.

— Его производят только в Доме Тайного Вздоха, — продолжил, и каждое слово падало, как камень в воду. — А они... — чуть заметно усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья, — ...считаются лояльными моему дяде-императору. Или, по крайней мере, всегда позиционировали себя таковыми. Это... не вяжется.

Кайл посмотрел прямо на меня, и во взгляде читалась не просто настороженность, а нечто большее — начало нового, куда более опасного понимания.

— Кто-то очень умный и очень влиятельный стравливает нас всех друг с другом, — сказал тихо. — И начинаю подозревать, что это... не Валуа. По крайней мере, не только он.