Предательство Данила — это удар, который я, наверное, смогла бы пережить. Но это открытие… Оно оглушает, лишает опоры, выбивает почву из-под ног. Каждая клеточка тела кричит от ужаса, отчаяния и омерзения.

— Советую тебе провериться ещё раз, потому что я всегда была тебе верна.

— Ты, наверное, забыла ту ночь, но я тебе напомню, — с садистской ухмылкой произнёс он, наслаждаясь моей болью. — В ту ночь я накачал тебя наркотиками, и ты просто вырубилась…

Осознание прокрадывалось медленно, словно ядовитый туман, обволакивая разум. Я переводила взгляд с Данила на второго, с разбитым лицом, и слова отказывались складываться в осмысленную картину.

— О чем… ты говоришь? — прошептала я, голос дрожал, как осенний лист на ветру.

— О том, что тебя, бесчувственную, пользовал другой, шлюха! — выплюнул он, в глазах клокотала ярость, а слюна брызгала, как яд, в разные стороны. — И после этого ты смеешь утверждать, что ребенок от меня?

Что отражалось в тот момент на моем лице, я не знала, но это лишь подлило масла в огонь его гнева. Данил, тяжело дыша, отвернулся, прикуривая сигарету дрожащими руками.

— То есть ты накачал свою девушку наркотой, подсунул мне кого-то, пока я была в отключке, а виновата я?

Почему я говорю так спокойно? Неужели этот человек настолько низок, что его предательство не вызывает ничего, кроме тупой, сосущей пустоты? Или это просто шок, ледяной паралич, сковавший все чувства?

— Хватит уже, говори код от сейфа, — прогремел второй, нависая надо мной грозовой тучей. От него разило едким коктейлем пота и дешевых сигар, вызывая тошнотворный спазм в горле. Как же хотелось выблевать всю эту мерзость ему прямо в лицо, но желудок предательски пустовал с самого утра.

— Ты ведь не дурак, — прошептала, вплетая в голос отчаянную надежду и фальшивую лесть. Жить захочешь — и не так извернешься. — Я же говорю, я не знаю никакого кода.

— Ну, значит, ты нам тут больше не нужна, — бросил он Данилу, словно ненужную вещь, и вышел за дверь.

Волна леденящего ужаса окатила меня с головой. Какая же я дура! Нужно было тянуть время, Котов вот-вот должен приехать, а теперь я заперта в этой ловушке.

— Данил, ну зачем ты так со мной? — взмолилась, пытаясь отвлечь его разговором, выиграть хоть немного времени, с глупой надеждой освободить онемевшие руки. Грубая веревка безжалостно врезалась в кожу, обжигая запястья. — Мы же были вместе столько времени…

— Родила бы ты пацана, может, всё было бы иначе.

В животе неприятно заныло, но я стиснула зубы, борясь с подступающей паникой. Срок был уже немаленький, но, слава богу, до родов еще далеко.

— И что это меняет, Данил? Ребёнок — это чудо, а не товар в магазине! Ты же не выбираешь пол ребёнка, как сорт колбасы в супермаркете! — выпалила я, чувствуя, как истерика подкрадывается со спины, выжидая момент для удара. — Или ты действительно настолько поверхностный, что мужское достоинство определяешь наличием сына?

Он лишь фыркнул, демонстративно отворачиваясь. Ах, Данил, Данил… Как же я была слепа, что не видела этой гнили раньше! Наверное, любовь — это все-таки болезнь, от которой страдают мозги.

— Ты… ты просто больной ублюдок, — прошептала тихо, захлебываясь слезами, которые обжигали лицо кипящей лавой. — Ненавижу…

В ответ лишь презрительная усмешка, едкий дым, выпущенный прямо в лицо, словно плевок в душу. В его глазах ледяная пустыня, ни проблеска раскаяния, лишь расчетливая, безжалостная жестокость, от которой стынет кровь. Передо мной не Данил… не тот Данил, которого я когда-то знала, которого любила до безумия. Он умер… умер, оставив лишь пустую оболочку, наполненную злобой, черной, всепоглощающей ненавистью.

Вдруг дверь с треском распахнулась, впуская в комнату ледяной сквозняк и второго, незнакомого мне мужчину. В его глазах мертвенная пустота, ни тени эмоции. Он подошел, бесшумно скользя, достал нож, не произнеся ни слова, полоснул по щеке. Боль… такая нестерпимая, казалось, она выжжет меня изнутри дотла, разорвет на части. Крик… отчаянный, истошный, тонущий в какофонии боли и безысходности.

Данил отвернулся, неужели ему стало противно смотреть на эту сцену? Предательство… Острая, невыносимая боль, разрывающая сердце на миллионы осколков.

— Знаешь, я тут подумал… Пойди проветрись, что ли, — в его голосе сквозила мерзкая сладость, а ухмылка заставляла кровь стыть в жилах ледяным ужасом. — Дам ей напоследок узнать, что такое… настоящий мужчина. Или ты хочешь посмотреть?

— Вперед, — ответил он, в этом слове не было ни тени колебания, ни проблеска боли.

— Что… Что ты делаешь? — шепчу, утопая в глубине его бездушных глаз. Отчаяние ледяными пальцами сжимает сердце, поднимая безысходность. Взгляд лихорадочно мечется по комнате, цепляясь за стол — тот самый, о котором Саша когда-то обмолвился, про шкафчик с двойным дном, где спрятан пистолет… Последний шанс.

Черт, будь что будет.

— Боишься, что понравится? — его пошлая ухмылка обжигает хуже огня.

"Фу, какая мерзкая рожа".

— Конечно, понравится, — выплевываю наглую ложь. Лицо его непроницаемо, кажется, он верит мне. Продолжаю, вкладывая всю ненависть в каждое слово: — Ты ведь, в отличие от Данила, выглядишь… и даже пахнешь как настоящий мужчина. Может, отвяжешь меня?

— Не верь ни единому слову этой шлюхи! — вопит мой бывший, его голос полон злобы.

— Молчи, если боишься, можешь уйти. Здесь решаю я.

С затаенной надеждой наблюдаю, как его мясистые пальцы развязывают веревки на моих руках, потом на ногах. В груди рождается робкий вздох облегчения. Выпрямляюсь, теперь не нужно задирать голову, чтобы видеть эту отвратительную рожу. Мое сердце колотится как птица в клетке!

Хватаю его за руку, тяну к столу. Его ладонь потная, скользкая, вызывает лишь одно — омерзение. Но сейчас, чтобы выжить, я готова на все. Даже если от одного его прикосновения меня выворачивает наизнанку, я буду терпеть.

Главное — добраться до стола, не дать ему опомниться, отвлечь, вырвать его из липкой реальности. Не верится, что этот идиот купился на такую жалкую уловку. Неужели он действительно поверил моей лжи?

— Ммм, какой же ты большой, — шепчу на ухо, вставая на цыпочки, чувствуя, как ком в горле душит каждое слово. Левая рука, дрожа, шарит в ящике. — Везде такой большой?

— Конечно...

Впервые радуюсь своей способности к отчуждению. Слова вылетают сухими и безжизненными, но для этой гниющей пустоты большего и не надо. Только бы он не заметил… Только бы не почувствовал ту пропасть отчаяния, что разверзлась у меня внутри.

Тихо приподнимаю деревяшку. Не отрываю взгляда от Данила, стоящего спиной. Пистолет лежит прямо передо мной, холодный, смертоносный.

Тяжелый, холодный металл идеально ложится в ладонь, словно продолжение меня, отголосок моей боли. Адреналин обжигает кровь, не превращая в супергероиню, а лишь в зверя, готового спасти себя и свою ещё не рожденную дочь.

— Сюрприз, ублюдок! — выкрикиваю, направляя дуло в бедро, и стреляю. — Кто здесь теперь "большой мальчик"?

Его визг режет слух, словно осколок стекла. Он воет, как раненое животное, и я… Я не наслаждаюсь, но рада, что этому уроду так же страшно, как и мне было, когда они вломились в дом.

Данил оборачивается, глаза полны ужаса, чувствую не триумф, а лишь опустошение. Он застыл, как кролик перед удавом, вижу в нем лишь испуганного человека.

— Отойди от двери, — говорю бывшему, голосом, сорвавшимся от напряжения. Он шарахается от двери, приближаясь к раненому. Смотрит на меня с мольбой и непониманием.

— Это тебе за сломанную жизнь, за страх, за слезы! — выкрикиваю, целясь в его ногу. Попадаю на удивление точно. Надеюсь, не задела артерию. Не хочу, чтобы он умер так просто.

Вытаскиваю за собой торшер, подпирая им дверь. Мне нужно всего несколько минут, чтобы добраться до спальни… Там есть доступ к центру управления дома.