В погребе наступает напряжённая тишина. Я слышу только собственное прерывистое дыхание и, кажется, стук его сердца.

– С каким ... братом? – сиплым голосом переспрашивает Сергей.

– С Колькой, моим двоюродным братом из Новосибирска. Я же тебе рассказывала той зимой, что летом он собирался поехать на море и обещал заскочить ко мне по пути. Он приехал без предупреждения, сошел с поезда и сразу в общагу. Я прыгала от радости, мечтала, как мы с тобой вырвемся с ним за компанию на пару дней к побережью.

– Он… блондин? – лицо Сергея становится мертвенно-бледным, взгляд блуждает, будто он теряет опору под ногами. – Это с ним ты обнималась около общежития в тот день?

– Да, светловолосый был парень, – я быстро смахиваю непрошенную слезу. – Сейчас, наверное, совсем седой, давно не виделись. Мы с ним росли вместе, это сын брата моего папы. Когда вахтерша крикнула, что ко мне пришли, и я увидела Кольку, я на него с разбега запрыгнула, чуть в траву не повалила от радости. У меня ведь нет ни братьев, ни сестер.

Я смотрю на Сергея и вижу, как меняется его лицо. Шок, растерянность, дикая боль и... осознание.

– Ну давай, рассказывай теперь ты, – говорю я, чувствуя, что выплеснула главную боль, и мне стало чуть легче. – Что это за любовь была, ради которой ты меня бросил?

Сергей проводит ладонью по лицу, словно пытается вынырнуть из затянувшегося кошмара.

– Я даже не знаю, как её зовут, – говорит он тихо. – Я не знаю, кто она. И даже лица её не помню. Господи, какой же я идиот.

– Я знаю, что ты идиот, – машинально подтверждаю я. – Но что значит, ты её не знаешь?

– Я собирался сделать тебе предложение, – он делает шаг ко мне, и в его глазах столько неподдельной муки, что у меня перехватывает дыхание. – У меня в кармане куртки лежала коробочка с кольцом. Я всё распланировал: набережная, вечер, свечи... Но не мог дождаться вечера и решил зайти к тебе днём. Подошел к общежитию и увидел, как ты виснешь на шее у какого-то здорового парня. Ты смеялась, прижималась к нему так, как будто он был самым близким человеком на свете.

– Так и было, – шепчу я. – Он и был самым близким.

– Но я-то этого не знал! – выкрикивает Сергей с отчаянием. – Я решил, что ты меня предала. Нашла кого-то покруче, пока я строил планы на нашу свадьбу. В ту секунду во мне всё выгорело. Ревность, ярость, дикая обида – меня просто заклинило. Мне хотелось причинить тебе такую же боль, понимаешь? Чтобы ты прочувствовала то же, что и я, когда увидел тебя в объятьях другого.

Я молча смотрю на него, медленно осознавая произошедшее тридцать лет назад. То есть тот поцелуй был глупой, слепой местью?

– Я караулил тебя, – глухо продолжает он. – Дождался, когда ты будешь выходить из общаги, схватил за руку первую попавшуюся девчонку. Я даже не смотрел на неё. Я её никогда раньше не видел и больше никогда не встречал.

– Но вы целовались так... – я качаю головой, всё еще отказываясь верить в этот бред, – как будто делали это тысячу раз.

– Она ответила на поцелуй, – горько усмехается Сергей. – Кто тогда в универе не хотел покрутиться рядом со старшекурсником из сборной? Ты же помнишь, девчонки за мной толпами бегали. Но мне же кроме тебя вообще никто нужен не был. Я был в ярости, сгорая от ревности, а она просто обрадовалась шансу. Я использовал её, чтобы ударить тебя побольнее, Ирина. Самый мерзкий, самый подлый поступок в моей жизни, за который я расплачиваюсь до сих пор.

У меня внезапно подкашиваются ноги. Я прислоняюсь спиной к стеллажу с вином, потому что боюсь, что рухну прямо на этот каменный пол.

Боже мой! Какой же глупой оказалась наша история.

Он приревновал меня к двоюродному брату. Я возненавидела его из-за случайной девушки. Никто никого не предавал. Никто не изменял. Мы просто не спросили. Не подошли друг к другу, не поговорили. Развернулись и разошлись, унеся с собой в сердце обиду, которая длилась тридцать лет.

– Ты понимаешь, что мы натворили? – шепчу я.

– Понимаю, – Сергей подходит совсем близко и берёт меня за руки. Я не сопротивляюсь, потому что сил уже нет. – Мы сами похоронили свою любовь. Из-за дурацкой гордости. Из-за малодушия.

Я молчу. Слёзы текут по щекам, и я уже не вытираю их.

– Прости меня, Ириш, – тихо говорит он и крепче сжимает мои руки. – Прости, если сможешь. Я пронёс эту обиду через всю жизнь, наказал и себя, и тебя, и чуть не отобрал у сына его право на счастье. Прости.

Я смотрю на этого сильного, властного мужчину, который сейчас выглядит таким потерянным, и перед глазами вспыхивает образ той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то задыхалась от любви к нему.

– Я тоже виновата, – выдыхаю я через силу. – Надо было подойти тогда. Устроить скандал, влепить тебе пощёчину, а ей выдергать волосы. Не убегать. Но гордость…

– Мы оба виноваты, – он сжимает мои ладони. – Теперь вопрос не в том, кто виноват. Вопрос в том, что теперь делать.

Я высвобождаю руки, отхожу к стене, сажусь на деревянную скамейку, которая стоит в углу погреба. Сергей садится рядом.

Опустошение. Я чувствую себя так, будто из меня выпустили весь воздух. Тридцать лет ненависти и обид и всё это оказалось ошибкой. Нелепой, глупой, детской ошибкой.

– Налей мне вина, – прошу я, не глядя на него. – Самого дорогого, какое тут есть. Хочу перебить вкус горечи.

Сергей молча поднимается, подходит к стеллажам и снимает какую-то тёмную бутылку. Мне плевать на марку и год. Он ловко откупоривает её и разливает рубиновую жидкость в маленькие пластиковые стаканчики, которые стоят на столике для дегустаций.

Какой абсурд! Мы заперты в элитном погребе среди тысяч коллекционных бутылок, а пьем из одноразовой посуды.

Он протягивает мне стаканчик, я беру его, и мы делаем по глотку. Молча.

Вино прохладное, плотное, с глубоким пряным ароматом. Оно приятно обволакивает горло, но горечь внутри никуда не девается.

– И что нам теперь делать? – тихо спрашивает Сергей, рассматривая свой стаканчик.

– Да ничего, – я пожимаю плечами. – Женить детей. Веселиться на свадьбе. Ждать внуков. Жить дальше.

– А может… – он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает что-то такое... какая-то отчаянная, безумная надежда.

– Ничего уже не может быть, Серёжа, – твердо перебиваю я его, потому что до смерти боюсь услышать то, о чём втайне мечтала половину своей жизни. Слишком много времени прошло. – Ничего.

Мы снова погружаемся в молчание. Я допиваю вино, ставлю пустой пластик на пол.

– Звони своему Забродину, – говорю я, поднимаясь. – Пусть выпускает нас из этого заточения.

Сергей достает мобильный, нажимает кнопку и коротко бросает в трубку:

– Открывай.

Через минуту дверь отворяется. Алексей стоит на пороге, переводя взгляд с моего заплаканного лица на помрачневшего Сергея. Он ничего не спрашивает. Наверное, всё понимает по нашим лицам.

Мы выходим из погреба и идём обратно в ресторанный зал.

При нашем появлении вся компания за столом замирает. Татьяна смотрит с тревогой, Лиза с затаенной надеждой, Максим с любопытством.

– Всё нормально, – роняю я, возвращаясь на своё место и пытаясь придать голосу будничный тон. – Как видите, мы не поубивали друг друга.

Сергей садится напротив. Наши взгляды на секунду пересекаются, и я первая отвожу глаза.

Я ничего не чувствую. Вернее, чувств так много, что они просто блокируют друг друга. Пустота, тупая боль и дикое, злое осознание того, что тридцать лет жизни были принесены в жертву призраку обиды. Из-за гордости.

Я беру бокал с вином, делаю глоток. Горько. Но где-то там, на самом дне этой горечи, я улавливаю пусть и слабое, но всё-таки облегчение. Наконец-то мы узнали правду.

Слишком поздно. Но лучше так.

– Дэн, оставь меня в покое! – уговариваю я пса, который настойчиво тычется в меня мокрым носом. – Дэн, выходной же, дай выспаться по-человечески.