Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Слёзы всё равно текут, затекая в уши, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Багира спрыгивает с кресла, неторопливо, с чувством собственного достоинства, подходит к кровати и запрыгивает ко мне на грудь. Тяжелая. Наглая. Устраивается прямо на сердце и начинает громко мурлыкать.

– Ты думаешь, это поможет? – спрашиваю я её шёпотом. – Твоё мурчание не решит проблему. Моя мать только что запретила мне встречаться с парнем, которого я люблю. А его отец – это… это тот самый мужчина, за которого она хотела выйти замуж тридцать лет назад.

Багира жмурится и мурлычет громче. Она всегда так делает, когда я расстроена – лезет на руки, топчет лапами, будто пытается вымесить из меня всю печаль. Глупая кошка. Я глажу её по чёрной, лоснящейся шерсти, и это немного успокаивает.

Мне нужно позвонить Максу. Сейчас, немедленно, пока я не передумала или не разревелась снова.

Я беру телефон. Экран горит пропущенными сообщениями. Три от Макса: «Ты где?», «Что вообще произошло?», «Позвони мне». И один от неизвестного номера – наверное, ошиблись.

Я набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Я уже думаю, что он не возьмёт, но на четвёртом раздаётся щелчок, и я слышу его голос. Взволнованный, хрипловатый, будто он только что бежал или кричал.

– Лиза? Ты в порядке?

– Нет, – выдыхаю я, и голос срывается. – Макс, я не в порядке. Совсем не в порядке.

– Где ты? Я приеду.

– Дома. Но не надо приезжать, мама… она не хочет, чтобы я тебя видела. Она вообще не хочет, чтобы мы встречались.

Молчание. Такое долгое, что я начинаю бояться, что связь прервалась. Но потом он говорит, тихо и зло:

– И мой отец то же самое. Сказал, чтобы я забыл тебя. Как будто это возможно.

Я закрываю глаза. Значит, мы в одной лодке. Двое детей, чьи родители когда-то что-то не поделили, а теперь расплачиваемся мы.

– Твой отец… он рассказал тебе, что произошло? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Нет. Сказал только, что знал твою мать тридцать лет назад. И что я не должен связывать свою жизнь с дочерью Ирины Ленской. Это девичья фамилия твоей матери? Я даже не знал, что у вас разные фамилии, Лиз. А когда я спросил что между ними произошло, он ответил «Не твоё дело».

– А моя… она рассказала, – я сглатываю ком в горле. – Сказала, что они встречались. Ей было девятнадцать, как мне сейчас. Она собиралась за него замуж. А потом увидела, что он… твой отец… он целовал другую. На глазах у неё.

Снова молчание. Теперь короткое, будто он переваривает информацию.

– Ты веришь ей? – осторожно спрашивает Максим.

– А у меня есть причины не верить? – я чувствую, как внутри поднимается злость. Не на него. На ситуацию. – Она никогда мне не врала. Даже когда правда была неприятной.

– Мой отец тоже не врёт. Он просто… не договаривает, – Максим тяжело вздыхает. – Но если он целовал другую, значит, у него была причина. Он не из тех, кто делает гадости просто так.

– То есть ты оправдываешь его? – я сажусь на кровати, и Багира недовольно мяукает, спрыгивая на пол. – Он сделал больно моей матери, а теперь я должна расплачиваться за это?

– Я не оправдываю, – голос Максима становится твёрже. – Я просто говорю, что мы не знаем всей истории. Они оба молчат или говорят только то, что хотят сказать. А мы сидим и страдаем.

Багира трётся о мои ноги, требуя внимания, но я отодвигаюсь. Не до неё сейчас.

– Что нам делать? – спрашиваю я, чувствуя, как отчаяние сменяется решимостью. Я не могу потерять Макса. Не из-за какой-то старой обиды, которой тридцать лет.

– Встретимся завтра, – говорит он. – В нейтральном месте. Без родителей. Поговорим и решим.

– А если они узнают?

– А если они узнают, мы скажем, что это наша жизнь, – он почти рычит, и я слышу в его голосе ту же самую злость, что кипит во мне. – Я не собираюсь отказываться от своего счастья из-за того, что два старых дурака не могут разобраться в своих чувствах.

– Не называй мою мать дурой, – автоматически говорю я, и он усмехается. Первая усмешка за этот вечер. – И вообще, давай не будем переходить на личности. Встретимся – и всё обсудим.

– Где? Во сколько?

– Давай на набережной у озера, – предлагаю я. – В десять утра. Там никого не бывает в это время. Я прогуляю первую пару.

– Договорились, – говорит Максим, и в его голосе я слышу облегчение. – Лиз… я люблю тебя. И что бы ни случилось, я не позволю им нас разлучить. Хорошо?

– Хорошо, – шепчу я. – Я тоже тебя люблю.

Мы прощаемся, и я отключаю звонок. Телефон выскальзывает из пальцев и падает на одеяло. Я смотрю на белый потолок и чувствую, как внутри всё сжимается от страха и надежды одновременно.

Багира запрыгивает обратно на кровать и взбирается мне на живот. Ложится, сворачивается клубком и начинает мурлыкать снова. Теперь тише, убаюкивающе.

– Ты единственная, кто меня понимает, – говорю я ей. – Мама думает, что защищает меня, но на самом деле она просто боится. Боится, что мне будет больно. Но я люблю Маска, понимаешь? И мне больно от того, что она не хочет это понять.

Багира моргает жёлтыми глазами и зевает, показывая розовый язычок. Ей всё равно на мои проблемы. Ей важно, чтобы её кормили вовремя и гладили. Но сейчас её присутствие рядом – единственное, что меня успокаивает.

Я глажу её, вспоминая то, что сказала мама. Девятнадцать лет, любовь, предложение – и предательство. Поцелуй с другой на глазах. Как можно было так поступить с человеком, которого любишь? И почему она не выяснила, что это значит?

Но мама ушла. И Сергей Юрьевич не стал её догонять. Два гордых, упрямых человека, которые предпочли боль унижению.

Я не хочу быть такой. И Макс, кажется, тоже.

– Мы справимся, – шепчу я Багире. – Мы не они.

Кошка чихает, будто сомневается, и я невольно улыбаюсь.

За окном уже темнеет. В коридоре слышны шаги – мама прошла на кухню, гремит посудой. Она не спит. Тоже переживает, хоть и не показывает.

Но сейчас я не могу её жалеть. Потому что она хочет отнять у меня Макса. А это – единственное, чего я не прощу никогда.

Я беру телефон и пишу ему короткое сообщение: «Спокойной ночи. Завтра всё решим».

Тут же приходит ответ: «Спокойной ночи. Я тебя не отдам».

Я выключаю свет, укрываюсь одеялом вместе с Багирой, которая не собирается уходить, и смотрю в темноту.

Завтра начнётся новый день. И я сделаю всё, чтобы он стал днём нашей победы.

Ресторан. Разбитый бокал. Лиза, которую её мать уводит, даже не дав нам перекинуться словом. Отец, который смотрит на ту женщину так, будто увидел привидение.

Я сажусь на кровати, тру глаза. Нужно привести мысли в порядок.

После того как я ушёл из «Элизиума», оставив разъярённого непонятно чем отца, я поехал домой. Спасибо ему, что купил мне отдельную квартиру, и мы уже год живём раздельно. Иначе вечером мы бы разругались вдрызг. А сейчас мне нужно переварить случившееся в одиночестве.

Отец не звонит. И я не звоню. Это наш мужской способ вести войну – молчанием.

Я встаю, иду на кухню, варю кофе. За окном серое утро, моросит дождь. Обычный день в городе, где вчера рухнули мои планы на будущее. Мы с Лизой должны были познакомить родителей, обсудить свадьбу, а вместо этого получили войну, которой никто не ждал.

В десять утра сегодня мы встречаемся у озера. Мы часто гуляли там в первые месяцы знакомства. Утром там тихо, только бегуны на дорожках и пенсионеры на лавочках.

Пока есть время, я набираю номер матери. Она живёт в другом городе, мы видимся редко, но созваниваемся регулярно. Моя мама – женщина яркая, лёгкая, не похожая на отца ни капли. Они развелись, когда я был ещё школьником, и я почти не помню их совместной жизни. Мама вышла замуж второй раз, потом развелась снова, сейчас живёт одна и, кажется, вполне счастлива. Я уехал от неё, когда решил поступить в вуз в городе, в котором учился мой отец. Только закончил, как он тоже приехал сюда, занявшись ресторанным бизнесом.