Мама медленно поднимает на меня глаза, в которых вспыхивает огонь. Я боюсь, потому что уже знаю, что за этим последует. Эх, говорила же Максиму, что ничего не получится.

– Это тебя Максим надоумил? – её голос звучит тихо, но в нём слышится металл. – Значит, его отец что-то напридумывал, чтобы себя оправдать?

– Нет, мам, он ничего не придумывал, – пытаюсь я сгладить. – Я просто подумала…

– Ты просто подумала, что если он целовал другую, значит у него была причина? – перебивает она. – Да? Он был вынужден. Его заставили. Пистолет у виска держали?

– Я не говорю, что вынужден, – я чувствую, как разговор уходит в опасную сторону, но остановиться не могу. – Просто, если вы собирались пожениться, как ты говорила, то не могло быть, чтобы он просто так взял и бросил тебя. Тем более, Сергей Юрьевич собирался тем вечером сделать тебе предложение, кольцо купил…

Мама замирает. Я понимаю, что сказала лишнее.

– Откуда ты знаешь про предложение? – спрашивает она, и её голос становится совсем ледяным.

– Максим рассказал, – признаюсь я. – Ему сказал партнёр его отца. Он был в ресторане, видел всё. И он сказал, что Сергей Юрьевич действительно хотел жениться на тебе. А потом что-то пошло не так.

– Что-то пошло не так, – медленно повторяет мама. – То есть он мне изменил – это «что-то пошло не так»?

– Мы не знаем, изменил он или нет, – я набираюсь смелости, – потому что он поцеловал ту девушку на твоих глазах. Это не тайная измена. Это публичный поступок. Он хотел, чтобы ты увидела.

Мама молчит. Я вижу, как её пальцы сжимают кружку с чаем.

– И что ты хочешь сказать? – наконец выдыхает она.

– Я хочу сказать, что, может быть, он хотел тебя наказать. За что-то, что увидел, подумал или ему наговорили про тебя. Может, ты спросишь, наконец, у него, почему он тогда целовался с другой у тебя на глазах?

– Я не собираюсь ничего у него спрашивать, – мама встаёт, и кружка с грохотом ударяется о стол. – Всё, что нужно было знать, я узнала тогда. И не надо мне тут рассказывать про его чувства и намерения. Я лишь боюсь, что твой Максим окажется таким. Поэтому хочу уберечь тебя от разочарования и боли.

– Максим не такой! – я тоже встаю, и голос срывается на крик. – Он хороший, он любит меня, он никогда не предаст!

– Ты такая же наивная дурочка, какой была я в девятнадцать лет, – мама смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой, глупой, никчёмной. – Я тоже думала, что меня любят и никогда не предадут.

Она выходит из кухни, а я остаюсь стоять, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Багира, которая всё это время сидела в коридоре и наблюдала за нами, подходит ко мне, трётся о ноги, мурлычет. Но её мурлыканье не утешает.

Я слышу, как мама закрывается в своей спальне. Как щёлкает замок – она никогда не запирала дверь, даже когда мы ссорились. Значит, сейчас всё серьёзно.

Я возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. Утренняя тяжесть сменилась пустотой. Такой большой, что я боюсь в неё провалиться.

Мы пытались – и снова ничего не вышло. Родители ненавидят друг друга. Максим и я между ними как заложники. И я не знаю, как нам выбраться из этой ловушки.

Багира запрыгивает на кровать, ложится на мою грудь и начинает громко мурлыкать. Я глажу её и думаю о том, что сегодняшний разговор ничего не дал. Мама не услышала меня. Она даже не захотела слышать.

А я, кажется, начинаю понимать, почему они с Сергеем так и не помирились тридцать лет назад. Потому что они оба одинаковые – гордые, упрямые, не умеют просить прощения и не умеют прощать.

Но мы с Максом другие. Мы умеем.

Вопрос только: хватит ли этого, чтобы пробить стену их ненависти?

Суббота закончилась для меня виски и Дэном, который сидел у ног и смотрел на меня с таким выражением морды, как будто я ещё и ему что-то должен.

Выходные прошли как в тумане – я перебрал в уме наш разговор в «Дворянской усадьбе» раз сто, наверное, и каждый раз злился всё больше. На неё. На себя. На Алексея, который подстроил нашу встречу. На Максима, который упорно продолжает ходить на свидания с её дочерью.

Короче, на всех.

Хватит, решил я с твёрдым намерением выкинуть из головы весь этот дурацкий цирк с Ириной и заняться, наконец, делами.

Теперь я сижу в своём кабинете, смотрю на кипу документов, которые принесла секретарша, и понимаю, что работать не хочется. Совсем. Мысли разбегаются, как тараканы, и я никак не могу сосредоточиться на поставках, отчётах и планах. Всё это кажется таким неважным по сравнению с тем, что у меня внутри.

Я беру ручку, переворачиваю первый лист, читаю договор с новым поставщиком морепродуктов. Условия хорошие, скидки, отсрочки. Надо подписать. Но вместо этого я смотрю в окно, где октябрьское небо затянуто серой пеленой, и думаю о том, когда мне выкроить время, чтобы съездить в СЭС. Может быть, сегодня после обеда? Или завтра с утра? Я подъеду, попрошу секретаршу доложить, и мы, наконец, поговорим. Как взрослые люди. Без свидетелей, без официантов и друзей, которые только вставляют палки в колёса, думая, что помогают. И кто их просит вмешиваться в наши отношения?

Я представляю себе эту встречу. Как зайду в её кабинет, как она поднимет на меня свои голубые глаза – холодные, колючие, от которых у меня до сих пор внутри всё переворачивается. Как скажу: «Ирина, нам нужно поговорить. Спокойно, без скандалов. Просто понять, наконец, что произошло».

А она посмотрит на меня с ненавистью и скажет: «Нам не о чем разговаривать. Убирайтесь».

Или согласится. И мы будем сидеть друг напротив друга, и я спрошу про того блондина, а она спросит про ту девушку. И мы узнаем, что это было недоразумение. Наверное. Мне так хочется думать.

Я вздыхаю, возвращаюсь к договору и ставлю подпись. В конце концов, работа не ждёт.

День тянется медленно. Я встречаюсь с управляющим «Элизиума», обсуждаю новинки меню. Звоню юристу по поводу аренды нового помещения. Разбираю почту – половина писем требуют ответа, половину можно отправить в корзину. Отвлекаюсь, стараюсь не думать об Ирине. Но в голове всё равно она.

К вечеру в кабинет заглядывает Вика, моя секретарша. У неё встревоженное лицо.

– Сергей Юрьевич, вам только что пришло уведомление из санэпидемстанции. Внеплановые проверки двух наших ресторанов.

– Каких? – спрашиваю я, ещё не успевая сопоставить факты.

– Главного «Элизиума» и «Дворянской усадьбы», – она смотрит на бумагу в своих руках. – Завтра утром.

Я замираю.

Вот, значит, как.

Поговорить она со мной не хочет – хочет наказать. Через работу, через мои рестораны, через то, что я построил. Вместо того чтобы сесть и нормально обсудить прошлое, а может быть, и настоящее, и будущее наших детей – она выбирает войну. Административную, профессиональную, подлую.

Я смотрю на уведомление, на подпись – резкие, уверенные буквы без лишних завитушек. Буквы женщины, которая привыкла командовать и подчинять. И понимаю: ничего не изменилось за тридцать лет. Она всё так же горда, неприступна и не умеет прощать. Точно как я.

И я, кажется, никогда не узнаю правду. Потому что женщина, которая мстит через тридцать лет, не пойдёт на разговор. Она будет воевать. А я? Что буду делать я?

Я сжимаю бумагу в кулак так, что она сминается, и смотрю в окно, где серое небо сливается с темнотой.

– Найди мне рабочий телефон начальника СЭС, – говорю я Вике. Голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри закипает злость.

Она объявила войну. Значит, будем воевать. Но сначала я хочу услышать это от неё самой.

Вика выходит и через минуту возвращается с номером. Я набираю на городском телефоне.

Долгие гудки. Я уже думаю, что никто не ответит, наверное, она уже дома, но на пятом гудке слышится щелчок.

– Санэпидемстанция, Ленская, – голос уставший, но собранный.

Трудоголик, отмечаю я про себя. Рабочий день уже закончился, а она всё ещё на месте.