Ирина.

Ирина Ленская.

Твою мать!

Она узнала меня. Я вижу это по её лицу – на долю секунды на нём появляется тот же шок, что и у меня. А потом её губы сжимаются, глаза становятся ледяными, и она замирает на месте, как статуя.

Я дёргаюсь – то ли хочу шагнуть к ней, то ли, наоборот, убежать, моя рука задевает бокал с красным вином, стоящий на краю стола. Хрусталь летит на мраморный пол и разбивается с резким, громким звоном.

Официанты замирают. Гости оборачиваются. А я не могу оторвать взгляд от женщины, которую не видел тридцать лет и которая всё это время жила где-то внутри меня, в самом тёмном, запретном углу.

Она хватает дочь за руку. Быстро, резко разворачивается и тащит девушку к выходу. Та пытается что-то спросить, оглядывается, но мать не отпускает.

– Пап? – голос Максима доносится словно из вакуума. – Пап, что случилось? Почему они ушли? Ты знаешь её?

Я не отвечаю. Я смотрю на дверь, за которой только что скрылась Ирина, и чувствую, как внутри поднимается что-то древнее, животное – смесь гнева, боли и какого-то бешеного, неуместного желания.

– Сиди здесь, – говорю я сыну сквозь зубы.

– Но пап…

– Я сказал, сиди!

Я выхожу из-за стола и направляюсь к выходу, но у дверей меня останавливает хостес, которая пытается извиниться за разбитый бокал и предложить другой столик. Я отмахиваюсь от неё, как от назойливой мухи, и выскакиваю на улицу.

Парковка. Вечерний воздух. Никого. Только хвостовые огни удаляющейся серебристой «Тойоты» мелькают в конце улицы и исчезают за поворотом.

Она уехала.

Вот чёрт.

Я возвращаюсь в зал. Максим стоит у стола, бледный, растерянный. Я вижу в его глазах недоумение.

– Пап, что произошло? – спрашивает он, когда я сажусь на своё место и делаю жест официанту, чтобы тот принёс новый бокал и, желательно, целую бутылку. – Ты знаешь мать Лизы? Откуда?

– Давно, – цежу я, чувствуя, как внутри закипает злость. На неё, на себя, на дурацкую судьбу, которая решила подшутить надо мной спустя тридцать лет. – Очень давно.

– И что между вами было?

– Не твоё дело, – отрезаю я. – Но вот что я тебе скажу, Максим. Ты забудешь эту девушку. Немедленно.

Максим смотрит на меня так, будто я ударил его кулаком прямо в лицо. Он открывает рот, закрывает, потом его лицо искажается гримасой, которую я отлично знаю – он готовится бунтовать.

– Нет, – говорит он твёрдо. – Нет, папа. Я люблю Лизу. Мы собираемся пожениться, и я не собираюсь отказываться от неё из-за того, что у тебя какие-то старые счёты с её матерью.

– Ты не понимаешь, – рычу я, сжимая край стола. – Эта женщина… её мать… она… она не та, за кого себя выдаёт.

– А кто она? – Максим не отступает. – Что она сделала? Убила кого-то? Украла? Или просто не понравилась тебе двадцать лет назад?

– Тридцать, – поправляю я автоматически и тут же жалею об этом. – Не важно. Важно то, что ты не будешь связывать свою жизнь с её дочерью. Это моё слово.

– А я не маленький мальчик, – говорит Максим, поднимаясь из-за стола. – Я взрослый человек, и сам решаю, с кем мне жить. Ты можешь запрещать сколько угодно, но я всё равно буду с Лизой.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного за столиком, заказанным для знакомства, которое не состоялось. Официант приносит бутылку коньяка – я просил, кажется, виски, но сейчас уже всё равно. Я наливаю себе полный бокал и выпиваю залпом.

Ирина.

Её голос, её глаза, её запах – я помню всё до мельчайших подробностей, хотя тридцать лет убеждал себя, что забыл. Она была моей первой настоящей любовью. Я, пятикурсник, почти выпускник, увидел её и понял: вот она. Та самая. Я ухаживал за ней полгода, прежде чем она согласилась пойти на свидание. Она была недотрогой, ломалась, как дикая лань, но когда, наконец, сдалась – я понял, что готов на всё. На всё, лишь бы она улыбалась мне так же, как в тот вечер, когда мы впервые поцеловались.

Я купил кольцо. Собирался сделать предложение на набережной у озера, под звёздами. Я всё продумал, всё организовал. А потом увидел её перед общагой в объятиях какого-то блондина.

Она смеялась, вися у него на шее. Они выглядели так, будто знают друг друга тысячу лет. Я не стал выяснять, кто это. Моя гордость не позволила. Я просто развернулся и ушёл. А потом, когда вечером увидел её перед общагой, специально, назло, взял за руку первую попавшуюся девушку и поцеловал. На глазах у Ирины. Пусть знает, каково это.

Она видела. И ушла, не сказав ни слова. Просто ушла, и я решил, что так даже лучше. Не нужна мне такая.

На следующий день я выписался из своей общаги и уехал в другой город, чтобы больше с ней не сталкиваться, построил бизнес, женился, развёлся, вырастил сына. И всё это время я ни разу не искал её. Не потому, что не хотел. Потому что боялся. Боялся увидеть её счастливой с кем-то другим.

А потом я вернулся в этот город, получив шикарное деловое предложение – выкупить долю в ресторанном бизнесе. От таких предложений не отказываются, решил я, и вернулся туда, где оставил свою первую любовь и первую боль разочарования. Думал, что всё забыл. Что всё в прошлом.

И теперь она здесь. В моём ресторане. Мать девушки, которую любит мой сын.

Боги, какая ирония.

Я допиваю второй бокал, потом третий. Выхожу на улицу. Вечерний воздух немного освежает голову, но не проясняет мысли.

Домой я добираюсь на такси, потому что садиться за руль в таком состоянии я не могу. Несмотря на всю мою самоуверенность, правила я соблюдаю. Хотя бы их.

Квартира встречает меня тишиной. Дэн выбегает из гостиной, виляет хвостом, тычется носом в ладонь. Чёрный доберман, мой верный спутник уже семь лет, единственное существо, которому я доверяю безоговорочно. Людям верить нельзя, они предают. Ему можно. Он чувствует моё настроение – Дэн всегда чувствует – и тихо скулит, ложась у ног.

– Всё в порядке, парень, – говорю я, гладя его по гладкой шерсти. – Всё в порядке. Просто старый призрак вернулся.

Дэн смотрит на меня умными карими глазами и вздыхает. Он не верит мне. И правильно делает.

Я прохожу в кабинет, открываю бар, наливаю виски. Сажусь в кресло и смотрю на фотографию, которая стоит на столе. Максим в десять лет, с удочкой, счастливый. Тогда я ещё верил, что жизнь удалась.

Ирина. Я не произносил это имя вслух тридцать лет. А сегодня оно вылетело само.

Она не изменилась. То есть изменилась, конечно – стала старше, строже, холоднее. Но глаза те же. И этот взгляд – когда она меня узнала. Неужели она помнит?

Я отгоняю эту мысль. Какая разница? Она выбрала другого. Она обнимала того блондина, смеялась с ним, а потом даже не попыталась объясниться. Тоже мне, невинная овечка.

– Я не позволю Максиму войти в эту семью. И не собираюсь стать её сватом, или как там это называется.

Дэн тихо рычит, будто спорит со мной. Я не слушаю его. Я смотрю в окно на ночной город и думаю о том, что завтра придётся звонить сыну, мириться, объяснять. Возможно, рассказывать. Бередить старые раны. Не хочу.

Чёрт бы тебя побрал, Ирина Ленская.

Я захлопываю дверь своей комнаты с такой силой, что с книжной полки падает пара томиков, а Багира, спрятавшаяся от гнева мамы на кресле, подскакивает и выгибает спину дугой. Чёрная, как сама ночь, с жёлтыми глазищами, она смотрит на меня с таким видом, будто я лично виновата в том, что её величество потревожили.

– Извини, – бурчу я, падая ничком на кровать. – Просто… просто у меня сейчас мир рушится.

Багира фыркает, но с места не сдвигается. Только уши прижимает – недовольна. Ну и ладно. Я зарываюсь лицом в подушку и даю волю слезам. Они текут сами собой, горячие и противные, и я ненавижу себя за эту слабость, потому что мама всегда говорила: плакать бесполезно, проблемы нужно решать. Но как решать, если я даже не понимаю, что произошло?

Мы зашли в ресторан. Я видела Макса, он улыбался, его отец поднялся из-за стола, а потом… бокал разбился, мама схватила меня за руку, и всё. Как в плохом кино, где режиссёр решил, что зрителям нужна драма.