— Садись, Джун.

Я иду к Эзре и занимаю место в машине. В этот момент я спрашиваю себя: в какое абсурдное русло повернула моя жизнь, раз я сижу рядом с одним из самых страшных мафиози Штатов?

ДЖУН

Я сижу рядом с ним уже несколько минут. Смотрю в одну точку, но ничего не вижу. Мне холодно, я сильнее кутаюсь в его пиджак.

— Куда мы едем? И почему ты мне помог?

— Разве это не очевидно? Ты дорога моему сыну. И Мелисса тебя любит. Как тебе, полагаю, уже объяснили, наши дела не совсем законны, и для моей семьи ты теперь — живая мишень. Мы едем к Мэддисон, моей жене. Она сумеет тебе помочь.

Я едва заметно киваю. Мне с трудом верится, что эта помощь бескорыстна.

— Ты сделаешь из меня очередную свою закладочницу?

Он издает короткий смешок.

— Нет, дорогая, эта роль зарезервирована только для членов семьи. Я не так плох, как кажусь.

Слышать это от человека, который заставил собственных детей торговать дурью, почти смешно.

— Ладно. А Томас… ты сказал, есть вещи, которых я не знаю.

Вижу, как он тяжело сглатывает. Я думала, он промолчит, но спустя мгновение он начинает говорить.

— Много лет назад я отрекся от своей семьи ради любви к Мэддисон. Мы сбежали с ней в Португалию и три года не подавали о себе вестей. Какое-то время всё было просто чудесно, мы даже открыли небольшое заведение на деньги, которые я украл у своего отца, — он улыбается воспоминаниям. — Знаешь, просыпаться под шум океана — это одно из лучших чувств в мире. То место стало нашим гнездышком. Однажды я нашел Мэддисон в слезах. Подумал, случилось что-то ужасное, а она сказала, что беременна девочкой. Черт, мы были на седьмом небе от счастья. Но чем выше радость, тем больнее падать.

Он делает паузу. Видно, что эта история до сих пор причиняет ему боль, но я всё еще не понимаю, как это связано с Томасом.

— Однажды ночью, в конце пятого месяца беременности, Мэддисон ушла домой пораньше, ей было нехорошо, а я остался в баре поработать. Когда я вернулся, дверь была приоткрыта. В голове пронеслись тысячи мыслей, и вся моя паранойя ожила, когда я нашел Мэддисон в луже крови. Живот и ноги в синяках, лицо изуродовано, глаза опухли, — я вижу, как его костяшки белеют на руле. — Из-за издевательств той ночью у неё случился выкидыш и серьезные травмы матки. Она больше не смогла иметь детей. С того дня моя ярость росла с каждым часом. Мы вернулись в Штаты, я наплевал на семью и стал тем человеком, которого ты видишь сейчас. Спустя десять лет мы решили обратиться в приют, где нашли Томаса и Мелиссу. Мэддисон первой заприметила Томаса. Если спросишь её, она опишет его как взъерошенного мальчишку с уставшими глазами, который никогда ни с кем не говорил и не играл, а только рисовал.

— Рисовал? — я с трудом могу это представить.

— О да, рисовал везде. Даже на стенах.

— И что же?

Эзра улыбается.

— «Всё и ничего» — так он однажды ответил Мэддисон.

В том, как он это рассказывает, есть что-то доброе, какая-то ностальгия, которая совсем не вяжется с образом, который я себе нарисовала.

— А еще там была Мелисса, у которой тогда была копна неукротимых кудряшек. Первый раз я увидел её, когда она запустила мне в голову мячом и спросила, не извращенец ли я. Только потом мы узнали, что они близнецы, и решили забрать обоих. Правда… — он качает головой. — Помню наставления монахини, которая предупреждала об их «скверных привычках», вроде попыток побега из приюта.

— Это определенно в духе Томаса, — шепчу я. От этого рассказа мне становится капельку легче. Я даже порываюсь опустить зеркальце и посмотреть на себя, чтобы понять масштаб катастрофы на лице, но сдерживаюсь.

— Точно. Знаешь, Джун, парадоксально, но именно эта их бунтарская натура заставила нас захотеть их в свою жизнь еще сильнее. Томас принял нас довольно быстро. Конечно, он колебался, будто в любой момент ждал удара ножом в спину, но это было ничто по сравнению с Мелиссой. Она с самого детства металась в нашей семье, как лев в клетке. Однажды она даже пыталась организовать очередной побег, но Томас отказался.

Я поворачиваю голову к нему. Томас отказался бежать?

— Когда брат не пошел с ней, Мелисса разрыдалась, и Мэддисон воспользовалась этим моментом, чтобы подобрать ключ к её сердцу. С того дня мы какое-то время были нормальной семьей. Но и это хрупкое равновесие не могло длиться вечно. Годы шли, они росли, как и дети враждебных банд. Преступность росла, опасностей становилось всё больше. Мы поняли: нужно выбирать — растить волков или овец.

— И волки торгуют овцами, да? — я вскидываю бровь, и он усмехается.

— Вроде того. Я превратил своих детей в монстров, в каком-то смысле. Но я сделал это, чтобы однажды они смогли занять мое место, и я об этом не жалею, Фенненс. У каждого свои травмы, возможно, я выплеснул свои на них, — он пожимает плечами. — Вероятно. Но это было лучшее, что я мог сделать. Единственное, что пришло мне в голову, чтобы сделать их сильными и готовыми к миру, который их ждет. И вот… Томаса я учил убивать, держать нож, стрелять, торговать. И посмотри, что в итоге.

Он поворачивается ко мне. Я уже собираюсь ответить ему какой-нибудь колкостью, но его следующие слова выбивают у меня почву из-под ног:

— Он тебя спас.

ДЖУН

Я изменила свое мнение об Эзре Джексоне, он же профессор Макарен. Он искренне любит и Томаса, и Мелиссу, и то, что он пришел спасать меня вместе с сыном — лучшее тому доказательство.

Последние минуты пути проходят в тишине, пока мы не останавливаемся перед огромными железными воротами, которые распахиваются, стоит Эзре нажать на пульт. Передо мной предстает величественное трехэтажное здание. Повсюду в саду — танцующие фонтаны, деревья, живые изгороди и алые розы. Вау. Вид просто райский.

Эзра глушит мотор и берет меня за руку, помогая выйти. Он ведет меня к входной двери, где на пороге появляется женщина. Ее длинные волнистые волосы трепещут на ветру, а красивая улыбка будто согревает саму душу.

— Джун, это Мэддисон. Мэддисон, это Джун.

Мэддисон улыбается и протягивает мне руку.

— Настоящее удовольствие — познакомиться с девушкой, которая пробилась в сердце моего сына.

— Взаимно, миссис, — я стараюсь, чтобы голос не слишком дрожал, но по ее взгляду понимаю: я могла бы разрыдаться прямо сейчас, и она бы просто обняла меня, пытаясь утешить.

— Давай снимем эту грязную одежду, как думаешь? — она улыбается, и я киваю.

Когда мы доходим до ванной, она медленно помогает мне снять платье и включает горячую воду. Помогает мне забраться в ванну; тепло разливается по телу, притупляя боль. Я откидываю голову на спинку и рассматриваю комнату.

— Я могу помочь? — голос Мэддисон нежный, она касается моих волос, и я даю знак согласия.

Она намыливает мне голову шампунем и делает массаж. Это так расслабляет, что на мгновение я забываю обо всем.

— Мама всегда мне их мыла… — шепчу я. — А потом плела косы, — не знаю, зачем я это говорю.

Я зажмуриваюсь, и на миг мне кажется, что она снова рядом. Хотя… я плохо помню ее лицо. Я начинаю его забывать. Черты ее лица всплывают в памяти только в те секунды, когда я смотрю на фото, которое всегда ношу с собой.

— Она всегда будет с тобой, — она касается моих висков, шеи, губ. — Что он с тобой сделал?

Черт, похоже, я выгляжу хуже, чем думала.

— Он… заставлял меня брать его член в рот… он собирался меня изнасиловать.

Слова вырываются без задержки, слезы снова заливают щеки. Дыхание перехватывает, я начинаю задыхаться. Мэддисон берет меня за руку.

— Дорогая, посмотри на меня, — я заставляю себя впиться взглядом в ее глаза. — Не позволяй ему иметь над тобой эту власть. Дыши, успокойся, смотри на меня, — я пытаюсь сдержать всхлипы. — Кричи, если нужно, Джун. Но позволь себе это только один раз, потому что ты не заслуживаешь этой боли, а они не заслуживают твоих страданий.