Конечно, будет больно.

Это будет самая страшная боль, которую ты когда-либо испытаешь.

Тот, кто дает тебе жизнь, не должен стремиться причинить тебе страдания.

Тот, кто дает тебе жизнь, не может тебя ненавидеть, верно? Желать тебе боли. И все же те убеждения, которые нам вбивали в голову с детства — о том, что мама и папа это «тихая гавань», — все это полная херня.

Иногда люди, приведшие нас в этот мир, становятся нашим худшим кошмаром; семьи, к которым мы принадлежим, превращаются в замок с привидениями, из которого нужно бежать, пока не поздно.

Отец — тот, кто для многих девочек олицетворяет Короля, а его дочь — Маленькую Принцессу, — в моем случае был Злодеем, Монстром… Насильником, уничтожившим мою невинность.

Поэтому я обращаюсь к вам, жертвы изнасилований, домашнего насилия, психологического абьюза: сделайте этот звонок.

Не бойтесь разрушить свою семью, которая кажется идеальной в глазах окружающих, потому что вы не исцелитесь — по крайней мере, не скоро. Это может произойти только в том случае, если вам повезет выбраться оттуда, не превратившись в психопаток-убийц.

Я всегда думала, что жизнь бывает только черной или белой, хотя мне и нравились цвета. Мне они нравились, но грязные руки тех, кто должен был защищать тебя от всего мира, порой лишают возможности видеть красоту в вещах, видеть краски.

Поэтому, как я уже сказала: проси о помощи, черт возьми! Потому что если ты выберешься… тебе придется выбирать между ролью Психопатки-убийцы или вечной травмой с надеждой, что однажды ты сможешь отомстить.

Однажды… да, именно так. Однажды — потому что как раз в тот момент, когда вы подумаете, что счастливы, спокойны и полны сил, она нанесет удар. Мозг мастерски умеет прятать травмы, к которым мы не готовы.

Я всегда думала, что наш разум ждет именно того момента, когда нам станет лучше, чтобы обрушить нас во тьму — почти так, будто… да, будто он знает, что в эти мгновения мы достаточно сильны, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

Пока я пишу эту книгу, прошло ровно одиннадцать месяцев с тех пор, как мое Воспоминание вернулось.

Но я уже и так знала.

Мое подсознание было в курсе.

Я все еще не знаю, как с этим справиться, и это больно.

Для меня уже слишком поздно, он никогда не заплатит, поэтому ты… Звони, Уходи, Беги.

Спасайся.

Никто не сделает этого за тебя.

Мир, в котором мы живем, слишком безразличен к чужой боли.

Эту книгу я посвящаю моему отцу — монстру.

Снежным рождественским днем, пока мои трое детей обнимали меня, когда счастье в моей жизни достигло пика, я вспомнила тебя.

Монстра.

Динамит и огонь были фатальны для тех, кто ими орудовал, — так шептались члены банды «Манеше», громя очередную виллу.

Они были фатальны для каждого, кто оказывался поблизости, когда одно поджигало другое, уничтожая всё вокруг.

Они были фатальны при контакте, а потому должны были держаться порознь, но на этот раз судьба свела их вместе.

Так близко, что можно было коснуться друг друга; фитиль готов вспыхнуть, а их мир — взлететь на воздух.

Динамит, огонь и ветер.

Ужасающая катастрофа, но справедливая.

Справедливая, потому что иногда события принимают нужный оборот так же легко, как зажигается пламя. И все же, она так не считала.

Для неё ничто и никогда не было легким.

В её жизни не было справедливости, напротив, всё было чертовски несправедливо — как в то утро, когда кто-то проснулся и решил, что её мать должна умереть в огне, придавленная обломками.

А для него было несправедливо то, что он вынужден жить во тьме в поисках света.

Так судьба бросила динамит в пылающий огонь, и все несправедливости обрели смысл.

Грянул взрыв, и из этой энергии родилось нечто правильное — самое правильное для них обоих.

Есть души, которым суждено находить друг друга во всех прошлых и будущих жизнях, и есть те, кому суждено пересечься лишь однажды, чтобы исцелить друг друга навсегда.

У меня было и то, и другое.

Мне оставалось только выстоять против целого мира, чтобы удержать их подле себя.

ДЖУН

Сегодня особенный день.

Грандиозный дерьмовый день.

Вторая годовщина её смерти.

Второй год без неё.

За несколько лет до этого что-то внутри меня окончательно разбилось. Мир продолжал вращаться, он продолжал дышать и идти дальше, несмотря на её уход — или, по крайней мере, так казалось. Почему же я была единственной, у кого это не получалось?

Однажды утром кто-то проснулся и решил, что у моего отца есть кровный долг, который нужно оплатить. Долг, за который заплатили жизнью моей матери.

Мама…

Пока её убивали и насиловали с леденящим кровь хладнокровием, мэр Бостона был в деловой поездке со своей новой пассией: «профессиональной» секретаршей Элоизой, которая была на тридцать лет моложе его.

В тот же вечер, сразу после похорон, он привел её в наш дом, поселив в одной из пристроек. Разумеется, как «любящий отец», ввиду недавней утраты он решил, что дочери необходима теплая эмоциональная и учебная поддержка. В самом деле, кто поможет пережить траур лучше, чем любовница-ровесница?

Как ни странно, люди восхищались им за это. Какой великий человек, какой заботливый и ответственный отец. Он не только думал о дочери, но даже дал кров молодой женщине, нуждавшейся в помощи. Какое благородство души.

Жаль только, что единственное, что видела я — это ублюдка, из-за которого моя мать погибла, превратившись в кусок плоти на милость палачей, лишенных капли человечности.

Он забыл её так легко.

Как он мог?

Как он мог каждое утро тыкать мне в лицо своим обретенным счастьем, когда я заставала их за завтраком? Они ворковали, как голубки, будто были парой со столетним стажем. Тошнота подступала к горлу, желчь поднималась, словно яд, грозя обжечь гортань и вырвать язык, оставляя меня в агонии созерцать эту блондинку ростом «метр с кепкой», восседавшую как королева в замке, который ей не принадлежал.

И она была счастлива, сучка.

Какая мерзость, ей было чуть больше двадцати; со стороны нас можно было принять за сестер. Всего три года разницы. Она была девчонкой, хотя по сравнению со мной могла считаться женщиной, учитывая количество мужчин, побывавших между её ног.

Чувство отвращения, должно быть, было взаимным, и самозванка не собиралась так просто отдавать корону.

Настал великий день.

Обожаемая куколка моего отца больше не выносила моего присутствия в доме; бедняжка Долли хотела наслаждаться их интимностью, а я была лишней. За неделю до начала второго курса колледжа в Джексонли папочка представил мне «верное решение».

Потому что да — заставить меня бросить всю мою жизнь с помощью жалкого письма, пропитанного его брезгливостью, было решением, которое не подлежало обжалованию.

Мэр города Бостона, достопочтенный Джейкоб Фенненс, выставлял девятнадцатилетнюю дочь за дверь без тени раскаяния или чувства вины. Вся моя жизнь была спущена в унитаз — меня зачислили в академию для снобов в трех часах езды от дома, где я должна была провести взаперти следующие пять лет.

Для моего отца было очевидно, что отсутствия матери недостаточно, чтобы проявить ко мне хоть каплю нежности. Нет. Моя боль его не интересовала.

Я падала в бездну, а он вместо того, чтобы защитить, отталкивал меня.

В Дирфилде я буду «в безопасности». Или, говоря проще: перестану быть его проблемой.

Учитывая репутацию, которая сложилась вокруг этого заведения. Круг ада, лишенный правил и морали, где царил лишь закон самой блестящей кредитки и самой дорогой машины. Дозволено было всё — достаточно было заплатить нужным людям, и врата Нирваны распахивались со сладкими обещаниями погибели.