В безопасности. Конечно, как же иначе.

Листая брошюры и бумаги, которые он любезно приложил к заявлению на поступление (заполненному одним из тех секретарей, с которыми он не спал на регулярной основе), я увидела, что Дирфилд разделен на два основных крыла: северное и южное. Судя по бланкам, он позаботился о том, чтобы меня поселили в корпусе рядом со старшекурсниками.

Это означало только одно: начинающие преступники и мелкие папины дочки, которым жизненно необходимо унижать других, чтобы потешить свое эго.

Не то чтобы в моем колледже фауна сильно отличалась. Булли¹ и тираны, которые развлекались тем, что пытались меня задеть, но в Джексонли у меня хотя бы были друзья.

В Дирфилде — никого.

Никого… это слово продолжает звучать в моей голове, эхо одиночества заставляет холодные мурашки бежать по спине. Они исчезают, когда это самодовольное лицо замирает передо мной. Воротничок испачкан губной помадой. Отец выдавливает мне улыбку и уходит в кабинет с бумагами под мышкой. У меня нет ни малейшего желания делиться с ним своими мыслями.

Темная идея промелькнула на пороге моего разума. Интересно, что бы сделали «мистер Папочка-люблю-девчонок» и «мисс Долли-раздатчица-синих-таблеток», если бы в газетах дорогого мэра выставили не скорбящим вдовцом, а серийным кобелем, каким он и являлся? Долли бы не выдержала давления, я была в этом уверена. Внимания она хотела, а ответственности — нет.

Впрочем, мой отец был вторым по богатству человеком в Бостоне, и его жизнь всегда была под прицелом софитов. Когда мама была жива, он осыпал нас драгоценностями и дорогими подарками, хотя она никогда не была женщиной, которую заботили такие вещи. Для неё было важно другое — уважение и верность. Всё то, чего у него не было.

Мама тоже никогда ни в чем нам не отказывала; её любовь переливалась через край в каждом жесте, в каждой улыбке или слове. И боже, как же она была хороша в словах.

Помню, как с самого детства она рассказывала мне истории, которые с годами превратились в романы, признанные даже за океаном. Она продолжала писать до конца своих дней, и рядом с её телом полиция нашла окровавленный ноутбук, всё еще открытый на странице, полной букв и слов. Последняя фраза была оборвана на полуслове.

Муж, однако, никогда не позволял ей издавать романы под настоящим именем. На каждом её произведении красовался псевдоним, скрывавший от мира ту, кто на самом деле стоял за этими невероятными историями. Всё потому, что он не хотел медийного внимания к семье. Хотя на самом деле этот ублюдок просто не хотел, чтобы свет прожекторов сиял на ней. Только он мог быть центром вселенной.

Он изолировал её, и ему это удалось. У мамы не было подруг, не было семьи рядом, не было никого.

Я часто спорила с ней, пыталась убедить выйти из тени. Но когда она начинала плакать, я сдавалась. Сдавалась, потому что знала: она недостаточно сильна, чтобы противостоять ему. Он раздавливал её день за днем, унижая до тех пор, пока она не начинала сомневаться в самом своем существовании.

— Джун, через полчаса за тобой заедет Теренс. Фургон с твоими вещами выехал два часа назад. Должен быть на месте через час, — произносит он.

— Какая радость… — едва слышно шепчу я.

— Тебе ни в чем не будет нужды, обещаю. Я делаю это для твоего блага, — его рука ложится мне на плечо.

Неужели он предлагает мне человеческий контакт впервые в жизни? Ни разу за всё время ни объятия, ни рукопожатия, ни ласки, если рядом не было фотокамер. Я была этого не достойна — или, может быть, без папарацци он просто не умел проявлять чувства. К счастью, она всегда умела заполнить эти пустоты, любя меня за двоих. И я буду благодарна ей за это вечно.

— Прощай, старик. Надеюсь, мы увидимся не скоро, — я оборачиваюсь к выходу, осознавая свои слова. Я надеялась не видеть его больше никогда, потому что в тот день, когда это случится, я отомщу за смерть женщины, которую он должен был любить.

— Подожди, у меня есть письмо для тебя. Она хотела, чтобы оно было у тебя.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы подать его мне — просто кладет на столик в прихожей, разворачивается и исчезает на втором этаже. Как только я вижу её инициалы на бумаге, сердце пропускает удар.

Это мама. Мама оставила его мне.

Я не готова к этому, не сейчас. Она заслуживает моего полного внимания, а я в этот момент не могу ей его дать. Я просто сломаюсь.

А ведь всё и так уже разлетелось вдребезги.

Я буду прижимать это письмо к себе каждую ночь, пока не найду в себе смелости его открыть.

ГЛАВА 2

ДЖУН

Поездка в машине оказалась такой же нудной, как я и надеялась.

За эти часы я успела проглотить один из своих многочисленных дарк-романов. Кажется, я прочитала четыре книги за пять дней. Безумие, я знаю, но это единственное, что мешает мне думать.

Когда я читаю, я принадлежу другому миру, не своему. И такие книги дают мне ту самую дрожь, которую я хотела бы ощутить в реальности. Ту опасность, которую жаждешь, но не знаешь, как поймать. Ту страсть, о которой даже не подозреваешь, но которая жжет изнутри посреди ночи.

Я начала изучать свое тело, знакомиться с ним, но мне всё еще было не по себе от мысли попробовать что-то из прочитанного на практике. Наверное, оно и к лучшему. Пока мои подруги вовсю погружались в первый опыт с поцелуями и сексом, я всегда считала, что это нечто особенное, что нужно открывать с правильным человеком и с должным терпением.

За окном мелькает густой лес — единственное светлое пятно в этой поездке.

Я обожаю природу. Когда я была маленькой, мы жили в домике у леса в Линкольне, но из-за его работы он заставил нас переехать, и я потеряла свое «счастливое место». В каком-то смысле я бы предпочла, чтобы он оставил нас с мамой там, а сам убрался бы навсегда. Но тогда бы ему было некого унижать, поэтому он притащил нас с собой.

Машина подпрыгивает на ухабе, и я пытаюсь отогнать эти изнуряющие мысли о семье, которой мы больше не являемся. Или которой никогда не были.

Мама была моей единственной семьей.

Этот ублюдок заплатит за каждую улыбку, которую он посмел продемонстрировать с той ночи, когда она умерла. За каждый вздох, который он осмелился сделать после того, как она испустила свой последний вдох на этой земле.

Мой взгляд снова скользит по темным кронам, и я с удовольствием отмечаю, что лес совсем рядом с академией. В крайнем случае, мне не придется далеко идти, чтобы повеситься.

Спустя двадцать минут и бесконечные повороты мы подъезжаем к чему-то, что напоминает замок. Точнее, к двум. Это огромные строения, стоящие бок о бок. Оба из камня, с потрясающей архитектурой. Величественно — самое подходящее слово.

Гигантские ворота распахиваются перед нашей машиной, и буйство красок ослепляет меня. Сады в цвету, яркие, как радуги, танцующие под порывами приятного ветра. Азалии, маргаритки, тюльпаны. Здесь есть всё. Странно, учитывая время года.

Я заворожена. Чудесные цветы и гигантские деревья… может, я не буду так уж сильно ненавидеть это место.

Я выхожу из машины и обнимаю нашего водителя. Терренс работает у нас со свадьбы родителей. Он буквально видел, как я родилась. Я его очень люблю.

— Береги себя, малышка Джун… — пара слезинок готова сорваться, но я больше не умею плакать. Не с той ночи.

Я чувствую боль, да, тупую постоянную боль, будто огромный камень придавил мне грудь, но слезы не выходят. Они застряли в прошлом так же прочно, как и я сама. Сомневаюсь, что смогу справиться с этим сейчас… или когда-либо.

Терренс выезжает за ворота, и я тут же замечаю местный контингент Дирфилда: парни такие высокие, что кажутся чертовыми игроками НБА². Огромные, мускулистые, татуированные. Девчонки в юбках настолько коротких, что их логичнее было бы называть резинками для волос.