Вот здесь у меня подступило к горлу, и я испугалась, что сейчас заплачу прямо над кофе. Потому что он сказал всё правильно. Он не сказал «прости, если ты обиделась». Он не сказал «я не думал, что для тебя это так важно». Он не сказал «ну мы же договаривались». Он назвал то, что сделал, своими именами, не размазал вину на двоих и не попросил меня объяснить, почему мне было плохо.
Если бы он сделал хоть одну из этих вещей, я бы, наверное, ушла в тот же день.
— Я больше никогда в жизни тебя туда не повезу, — сказал он. — И никуда похожего. Забудь, что я вообще это придумал.
— Хорошо.
— Ты меня простишь?
Я посмотрела на него. У него было лицо человека, который не спал, хотя он спал, и который всю ночь себя грыз, хотя он не грыз. Я в этом лице прожила пять лет. Я знала в нём каждую морщину, включая ту, которая появляется на переносице, когда ему правда плохо, и она была на месте.
— Да, — сказала я.
И он выдохнул, и перегнулся через стол, и взял мои руки в свои, и поцеловал костяшки, сначала на одной, потом на другой.
Теперь про то, о чём я его не спросила. Я не спросила про женщину в красном.
Я хочу объяснить это подробно, потому что со стороны выглядит как слабоумие, а изнутри выглядело как здравый смысл.
Во-первых, я была уверена. Не надеялась, не убеждала себя, а именно знала: ничего не было. Фабиан не спит с чужими женщинами. Это не про его мораль, это про его устройство. Он брезгливый. Он не ест из чужой тарелки, он не пользуется общими полотенцами, он не может заснуть в гостинице, пока не сменит подушку. Человек, который не ложится на чужую наволочку, не ложится и на чужую женщину. Пять лет наблюдений, железная выборка.
Во-вторых, он сам туда ехал не за этим. Он ехал смотреть на меня. Он это прямо сказал, он даже не пытался прикрыться, он приехал, чтобы меня показывать. При таком раскладе уйти в коридор с посторонней женщиной означало бы бросить собственное представление на середине, а Фабиан ничего не бросает на середине, он даже сериалы досматривает те, которые ругает.
В-третьих, и это главное. Если спросить, надо быть готовой к ответу.
Вот в чём всё дело, и я это поняла на кухне, с чашкой, на второй минуте его извинения. Если я спрошу и он скажет «нет», я ничего не выиграю, я и так это знаю. А если он скажет «да», мне придётся встать из-за стола, и собрать вещи, и разрушить пять лет за один вторник, и объяснять его матери, которая звонит мне на день рождения раньше, чем он.
Вопрос был не про него. Вопрос был про меня и про то, готова ли я к последствиям собственного любопытства.
Я была не готова. Поэтому я сделала то, что делают все, и не надо мне рассказывать, что вы бы поступили иначе. Я выбрала версию, с которой можно было дожить до вечера.
Они разговаривали. Там дальше есть ещё один зал, они пошли туда, потому что в большом шумно.
Тридцать восемь дней это работало.
А он не спросил меня, что было наверху. Ни в то утро, ни в следующее, ни через неделю. И я решила, что это деликатность. Что он щадит меня. Что ему стыдно спрашивать после того, как он сам меня туда привёз и сам же меня туда подтолкнул.
Я очень гордилась тем, какой у меня тактичный мужчина.
Господи, какая же я была дура.
В понедельник у меня был форум. Я пишу об этом не для красоты. Я пишу, потому что хочу, чтобы было понятно, о какой женщине идёт речь, прежде чем эта женщина начнёт делать всё то, что она дальше делает.
Я сижу в стеклянной коробке два на полтора, в наушниках, перед микрофоном. Справа напарница, мы меняемся каждые двадцать минут, потому что дольше двадцати минут человеческий мозг синхрон не держит, он начинает врать. Внизу зал на четыреста человек, и в каждом втором ухе моя дорожка.
Выступает делегат. Он говорит на своём языке, быстро, с акцентом, местами проглатывая окончания, и через две с половиной секунды после него говорю я.
Не после его фразы. После него.
В этом весь фокус и вся невозможность профессии: он ещё не закончил мысль, а я её уже произношу. Я иду за ним с отставанием в два удара сердца и всё это время держу в голове три вещи сразу: то, что он сказал, то, что он говорит, и то, чем он с вероятностью восемьдесят процентов закончит. Если я угадаю неправильно, я въеду во фразу, из которой нет выхода, и четыреста человек услышат, как переводчик тонет.
Я не тону. Девять лет.
В тот понедельник обсуждали портовые сборы, и один из делегатов употребил оборот, который на его языке значит «мы вынуждены согласиться», а на трёх соседних языках звучит как «мы согласны». Разница в одном слове. Разница в сорок миллионов.
Я перевела правильно. Я даже голоса не подняла. В перерыве представитель другой стороны нашёл меня в коридоре и сказал: спасибо, вы услышали. Вот кто я такая. Я слышу, когда человек говорит «вынуждены». Я слышу это в чужой речи, на слух, за две секунды, на языке, который выучила во взрослом возрасте.
А потом я иду домой и не слышу этого в своей собственной.
Между сессиями я сидела в кабине и ела бутерброд, и напарница что-то рассказывала, а я вдруг поняла, что думаю не о портовых сборах.
Я думала: «Я бы вообще не привёл сюда женщину, которую люблю».
Меня это разозлило до дрожи.
Кто он вообще такой. Мужик, которого я видела час. Мужик, который не назвал своего имени и не спросил моего. Который отказал мне и выставил за дверь, а перед этим положил мне руку на горло и убрал через три секунды, чтобы что-то доказать.
Чужой человек, у которого нет обо мне никаких данных, посмотрел на меня полтора часа и выдал четыре предложения, и эти четыре предложения теперь сидели у меня в голове плотнее, чем всё, что за пять лет сказал мне Фабиан.
Я решила, что это от стыда. Что мозг просто цепляется за последнее яркое и что через неделю пройдёт. Через неделю не прошло.
Вечером Фабиан приехал за мной к форуму. Он не должен был, у него был свой вечер, он просто приехал. Стоял внизу у выхода, с телефоном в руке, в своей серой куртке, и когда увидел меня, убрал телефон в карман. И вот от этого у меня что-то отпустило в груди.
Мы поехали ужинать. Не домой, а в место с террасой, которое он забронировал днём, и он заранее попросил столик в углу, потому что знает, что я не могу есть, когда за спиной проход.
Мы разговаривали два часа. Про его работу, про мой форум, про то, что надо всё-таки съездить к его родителям, про сериал, который мы бросили на четвёртой серии, про то, что квартира тесная и через год можно попробовать другую, где кухня не коридор.
Он смеялся. Я смеялась. Мне было хорошо, и я хочу, чтобы это тоже было записано честно, потому что иначе получится, что я всё это время страдала, а я не страдала. Я сидела на террасе с человеком, которого любила, ела тунца и думала, что вот, вот, мы вышли, мы прошли, мы не первые, кто полез не туда, и не последние.
Дома он снял с меня пальто так, чтобы я попала в рукава с первого раза, только наоборот. И в спальне он смотрел мне в лицо. Второй раз за четыре месяца. Второй раз за четыре месяца, и оба раза в течение трёх суток, и я лежала под ним и была совершенно, абсолютно счастлива, и у меня даже мысли не возникло спросить, откуда это взялось.
Уже потом, в темноте, он лежал на спине и смотрел в потолок, и я по дыханию слышала, что он не спит. Четыре минуты прошло. Пять.
— Не спишь? — сказала я.
— Не сплю.
Он повернулся на бок, ко мне.
— Можно спросить?
У меня всё внутри встало.
— Спрашивай.
Он помолчал секунды три.
— Тебе там понравилось?
Вот он, подумала я. Вот сейчас.
— Нет, — сказала я.
И он улыбнулся в темноте. Я не видела, я услышала это по голосу.
— Ладно, — сказал он. — Не хочешь, не говори.
— Фабиан. Мне там не понравилось.
— Я же сказал, ладно.
Он положил руку мне на живот и почти сразу заснул, за четыре минуты, с совершенно спокойным лицом человека, которому не в чем себя упрекнуть.
