Он не мог видеть, но мог слышать. Мог представлять.

Немногие оставшиеся в живых дредвормы кричат, как чайки, а затем в тревоге устремляются на восток.

Дыхание Каменных драконов сотрясает землю и внутренности. Облака на востоке озаряются отраженным светом кострища. Запах сажи и серы, разносящийся по улицам, и запах жареного мяса.

Затем, сначала нечастый, но становящийся все более регулярным, словно стук дождя, переходящий в ливень, свист и грохот летящих камней. Не только камней — еще и щелкающих заклятых черепов, запечатанных в бутылках отродий Ям, ведьминского огня.

Осада Железной Руки началась.

Некромиазм продолжал рассеиваться. Днем солнце освещало Некрад, окрашивая мрамор в красный цвет. Даже клубы дыма и пыли, поднимающиеся с восточной стороны, не могли затмить яркий свет. Призраки города убегали в темные Ямы внизу, в поисках убежища. Ночью миазматического свечения все еще было достаточно, чтобы скрыть большинство звезд. Белый Олень был хорошо виден, но обзор из окна комнаты Селемоса был слишком узким, чтобы он мог разглядеть какие-либо другие предзнаменования на небе. Улицы давали о себе знать с большей готовностью – он видел, как рогатые ватлинги гнали отродья Ям на битву, видел, как они несли охапки зачарованного оружия. Отправляясь на войну, они пели гимны, восхваляющие Скеррис.

Он видел, как некоторые возвращались, таща трупы своих павших товарищей к чанам для размножения. Ватлинги росли на костях умерших. Они пели те же гимны, когда тащили своих товарищей домой.

На второй день он увидел, как с поля боя притаскивают человеческие трупы. Обожженные драконами, кислотой, уничтоженные магией - все они были почти неузнаваемы. И все же он смотрел на них, когда их проносили мимо, не в силах отвести взгляд. Ему думалось, что он должен стать свидетелем, если кто-то из его друзей погиб.

Эта мысль не давала ему покоя. Каждый раз, когда каменные драконы ревели, он представлял себе, как Серлис или Ольва поглощаются пламенем. Представлял себе Джона, заблудившегося в дикой местности, представлял себе большого серого волка со стрелой в боку, глаза Пердии, смотрящие с морды зверя. Ему было невыносимо находиться в безопасности этой башни, пока его друзья подвергались опасности. Ватлинги, которые приносили ему еду и питье, казались ему намеренным оскорблением. Он должен был быть там, вместе с другими.

И в то же время казалось, что каждый брошенный камень и каждый отдаленный взрыв причиняли ему боль. Некрад был в осаде, и, несмотря ни на что, он любил этот город так же сильно, как Джон любил Эрсфель. Это был его дом, и он всегда будет его домом, как бы далеко он ни уехал. Город был запечатлен в его костях.

Он поймал себя на том, что молится, чтобы какой-нибудь снаряд промахнулся и попал в его тюрьму, и ему было все равно, разнесет ли он дверь или раздавит его. Все, что угодно, было лучше заключения.

И, словно в ответ, горизонт на востоке вспыхнул белым, а затем разразился огненно-красным штормом. Посыпался град камней, некоторые крошечные, некоторые размером с кулак. Селемос подбежал к зарешеченному окну, пытаясь увидеть источник катаклизма, но по улицам пронесся горячий порыв ветра, скребя по углам, словно линнорм из жгучей пыли, а острые камни были его когтями.

Мощный гул, похожий на рев дракона, раздавался все громче и громче. Даже древний дом, в котором он находился, содрогался и стонал. Облако пыли поднялось с востока, заслонив небо. Сколько людей погибло в этом взрыве? Погиб ли кто-нибудь из его друзей?

И даже если они выжили, сколько еще шансов у них осталось? Смертная жизнь была настолько хрупкой, что это потрясало его — осознавать, что она закончится, так просто, и больше ничего не будет. Как, должно быть, ужасно переживать часть какой-то великой истории, а затем быть оборванным перед самым концом! Никогда не знать, принесут ли все твои деяния и жертвы пользу или вред, никогда не знать о судьбе своих друзей, о том, каким будет мир в будущем. Если уж на то пошло, то как же это, должно быть, сбивает с толку —словно войти в середине истории, когда рассказчик находится на полуслове. Внезапно вся энергия и хаос земной жизни, которые так завораживали его, теперь показались слепой паникой, отчаянной борьбой за достижение чего–то – чего угодно - за те несколько лет, что были им отпущены.

Но, казалось, даже сотрясающий землю катаклизм не мог нарушить установленный порядок службы. В назначенный час, как всегда, Восторг открыл дверь, и Ватлинг Неважный вошел, неся серебряный поднос с едой, которую Селемос не хотел. Перед заключенным поставили угощение, хрустальный кубок наполнили вином, а стражники наблюдали за происходящим от двери.

Но было одно отклонение от прежнего порядка — Восторг стоял на страже снаружи один.

«Где твой спутник?» — спросил Селемос.

«Он служит Скеррис», — проворчал Восторг.

«Его послали к северным воротам, — пояснил Неважный, - и он погиб в бою». Ватлинг вытер край кубка тканью.

«Наша цель — служить», — сказал Восторг.

«Я слышал истории о том, что лорд Боун создал нас, чтобы кормить эльфов-вампиров, но наши жизненные соки не смогли заменить некую сущность в крови смертных, и поэтому нас сочли неудачей». Неважный кивнул головой, словно извиняясь перед Селемосом за то, что был не более аппетитен, чем еда на тарелке. «Мы не достигли своей цели».

«Возможно, такие, как ты», — проворчал Восторг.

Неважный подошел к двери и через мгновение вернулся, неся сверток с одеждой. Он аккуратно разложил ее на кровати. Эльфийское одеяние древнего покроя, сотканное из мерцающей белой ткани, подходящее для принца. Пыль от взрывов снаружи испортила совершенство ткани; Неважный промокнул ее салфеткой. Удовлетворившись, он повернулся и оценил нынешнюю несочетающуюся одежду Ceлемоса — леггинсы и тунику, одолженные у Джона, испачканный в бою гамбезон, добытый у одного из налетчиков Железной Руки в Эрсфеле, новые сапоги, купленные в столице. Шлем, который он носил, чтобы скрыть свои эльфийские черты от смертных.

«Вам нужна помощь в переодевании, милорд?»

Он вонял потом, солью и рыбой, ихором дредворма и кровью мантикоры, грязью с крыш столицы и смрадом подземелий.

«Зачем мне переодеваться?»

Восторг стукнул обухом топора об пол. «Это приказ Скеррис».

«Мне она не приказывает».

«Она приказала нам охранять вас, милорд, — проворчал Восторг, — потому что все Перворожденные должны вернуться в Некрад. Но она не запретила нам причинять вам вред, если это необходимо. В самом деле, ваш призрак может быть гораздо менее обременительным, чем ваше живое воплощение».

«Она приказала нам одеть его в эльфийскую одежду, — заметил Неважный, — а мы вряд ли сможем это сделать, если ты изрубишь его на куски этим топором». Он повернулся к Селемосу.

«Я позабочусь о вашем имуществе». Ватлинг поднял шлем. Он осмотрел его в течение нескольких секунд, явно не впечатленный мастерством смертных, а затем начал полировать. «Но я бы посоветовал вам, милорд, подчиниться. Только глупец бросает вызов богине».

«Или герой».

«Мудрый Ватлинг, который разбирается в таких вещах, — произнес Неважный, — однажды сказал мне, что между ними нет разницы».

Более дюжины капитанов и дворян толпились вокруг палатки Толоса. Если бы среди них было больше безкорневых и низкородных, их можно было бы назвать разъяренной толпой, но поскольку у них было много титулов и гербов, на данный момент они представляли собой делегацию.

«Где, — прорычал сэр Кентон из Краунленда, — Железная Рука»?

«Я следовал за ним с Аршота, — проворчал воин, худой и с холодным взглядом, — и он никогда меня не подводил. Но он должен показаться».

«Он... послушайте, он…»

Со своего места на краю площадки Ольва слышала дварфа, но видеть его могли только те, кто стоял в первом ряду. Чертыхаясь, Толос вскарабкался на бочку и встал там, покачиваясь из стороны в сторону. Он поднял руки, и делегация замолчала.