«Да», — ответил Альф. Его осенила мысль. «Покажи-ка мне свой меч, парень. Мы сможем потренироваться по дороге».

День за днем на северо-запад. Они покинули Дорогу и отправились через суровую местность между Ущельем Арда и Краунлендом. На крутых каменистых холмах обитали только дикие овцы. Ручьи низвергались со скал белыми водопадами.

Принцесса Лаэрлин шла впереди всех. Альфу требовалась помощь Пердии и молодого Джона, чтобы не отставать. Меч мог бы придать ему сил – после бойни на Перевале Ворона клинок наполнился силой, – но был угрюмым и недосягаемым.

В течение нескольких дней они не видели ни одной живой души. Несколько раз, когда ветер дул с востока, Пердия улавливала запах всадников Железной Руки, но их след терялся среди суровых холмов.

Они обогнули склон горы и спустились в долину. Дно долины было неровным, испещренным кратерами и заросшими обломками. Альф наклонился и вытащил из земли ржавый кусок металла. С него посыпались грязь и осколки пожелтевших костей. «Военный голем», — пробормотал он. «Дорога к морю, ведущая в Некрад, находится в той стороне». Он указал сломанной рукой голема на северо-восток. «Мы остановили здесь одну из армий лорда Боуна. Битва при... какой-то долине. Ты помнишь, Лаэ?»

«Конечно».

«То эльфийское заклинание паралича поразило Гундана, и он застрял со своим топором вот так». Альф поднял ржавую руку голема, как будто она застыла в середине удара. «Блейз пытался произнести противозаклинание, но с того хребта спускались все эти зомби. Сотни этих ублюдков, а Гундан застыл. Тогда Турн подбежал, поднял Гундана и начал размахивать им как оружием. Самая смешная вещь, которую я когда-либо видел».

«И Гундан был доволен, — кивнула Лаэрлин, — потому что вы с ним вели счет убитых врагов, и он посчитал тех и выиграл».

«Хорошие времена, Лаэ».

«Мы были молоды, Альфрик».

Он отбросил руку голема в сторону. Мародеры давно забрали все, что имело ценность.

Альф показал им тайные тропы эльфов, которые провели их высоко над зеленой чашей Ущелья. Летнее солнце освещало далекие башни Ардена. Небо над городом было чистым и неомраченным. Двадцать лет смыли пятно некромиазма.

Они повернули на север, снова следуя по Дороге. Пока они шли, Лаэрлин говорила о необходимости быть осторожными и соблюдать секретность. Если Торун прибегала к отправке зашифрованных сообщений в своих письмах, то, вероятно, за ней наблюдали агенты Эрлкинга, и, следовательно, они должны предполагать, что таких агентов больше, которые следят за другими угрозами. «Наша надежда — в неожиданности. Мой отец должен думать, что единственная причина нашего прихода сюда — уберечь Разрушитель Чар от лап Идмаера. Он не должен знать, что мы охотимся за ним. Не произносите его имени. Не делайте ничего, что могло бы вызвать подозрения».

«Ты говоришь как Берис», — хмыкнул меч.

Через три дня после летнего солнцестояния они прибыли в Дварфхольт.

Сон настиг Скеррис, когда она стояла на вершине Башни Плача.

Это был не ее сон. Он был вызван заклинанием и проник в ее разум. Но он состоял из ее воспоминаний, и поэтому она позволила ему проскользнуть сквозь ее защиту, выпивая его, как ликер, горький и обжигающий. Возможно, было опрометчиво принимать сон-заклинание, но она была уверена в своей силе. С ней не случилось бы ничего плохого, и было приятно прогуляться по воспоминаниям.

Даже горьким.

В воспоминании она стояла на стенах Некрада. Недавнее воспоминание, едва ли сто лет назад. Она могла видеть это самое место с вершины Башни Плача, и, когда заклинание подействовало, она почувствовала себя раздвоенной, находящейся в двух местах. Скеррис столетней давности оглянулась через плечо и увидела свое будущее «я».

Затем утроилась, а потом и больше. Скеррис была на Башне Плача, на стенах Некрада и бежала по первобытному лесу за стенами — и все это одновременно. Она была в ледяной тюрьме, куда Эрлкинг заковал Смерть, и сражалась со смертными детьми Смерти – их горячая кровь стекала по ее копью! – и восседала на троне как богиня, пробуя эту кровь, и на корабле, рассекающем волны, и просыпалась под звездами, когда мир был молод и свеж, и все, что было перед ней...

Все тысячи лет ее жизни предстали перед ней во сне, и на мгновение ей все стало ясно: это был блестящий драгоценный камень времени, каждая грань которого сверкала, каждое мгновение было таким же ярким и совершенным, как и любое другое. Невозможная красота, превосходящая даже ее воображение!

Она знала, что это всего лишь иллюзия. Это маленькое сон-заклинание, это жалкое маленькое колдовство, оно не могло вернуть прошлое. Это была всего лишь иллюзия.

Более того: издевательство!

(В ярости Скеррис — нынешняя Скеррис, королева Некрада — схватилась за перила балкона. Магия Башни Плача защитила ее от заклинания. Бриллиантовая ясность иллюзии превратилась в бледную тень, которую легко было отогнать усилием воли.

Но она не могла заставить себя полностью отбросить ее. Она позволила ослабленному заклинанию овладеть ею и превратить воспоминания в сон наяву, в котором ей пересказывали ее собственную историю).

Скеррис стояла на стенах Некрада и смотрела на землю. Недостатки мира были для нее как песок в глазах. Куда бы она ни смотрела, она видела оскорбление.

В первые дни Скеррис охотилась в тех лесах и знала радость. Она танцевала на холодном берегу, пока дикие волны разбивались о нее. (Эхо удвоения.)

Теперь в ее сердце была пустота, и все — даже кровь агеарат — было пеплом во рту.

Она не могла точно сказать, что именно изменилось. (Бриллиантовая ясность исчезла.) Прошедшие годы согнули и унизили гордые холмы; деревья, которые она любила молодыми, выросли высокими, состарились, повалились, и из их обломков выросли новые молодые побеги, в десятки раз больше. Но, конечно, это были незначительные изменения, лес — зеленое облако, плывущее по холмам. Лес и холмы, море и небо, город и она сама — все это должно быть вечным, бессмертным, неувядающим.

Так как же могло быть иначе? Как это могло быть несовершенным?

Как могло то, что когда-то приносило радость, больше не приносить ее?

Олорос присоединился к Скеррис на вершине стены. Он тоже был одним из последних настоящих Перворожденных, из первого поколения, которое бродило по пустому миру. Восемь тысяч сто девяносто два из нас на заре, подумала Скеррис, и сколько осталось? Четырнадцать в Некраде вместе с Америт, и все, кроме нее, зависимые от грязной смертной крови! Еще двадцать на юге — если это можно назвать жизнью! Прикованные к дереву, жеманные и безмозглые гамадриады. А те, кто возвращаются... они никогда не возвращаются такими, как были. Что-то теряется в мире призраков. Вернувшиеся тоже ей не нравились. Возрожденные противоречили ее воспоминаниям своими предыдущими воплощениями. Они не понимали, кто они такие.

Мир был не таким, каким должен быть. (Мир не такой, каким должен быть, шептал сон-заклинание.)

Олорос был Перворожденным. Его присутствие было бальзамом. Она могла смотреть на него, на белые стены восстановленного Некрада и представлять, что это снова первый день города. Они так много значили друг для друга на протяжении многих лет – друзья, соперники, любовники, – и хотя Скеррис не сказала бы, что Олорос ей нравится, он был благословенно постоянен.

Олорос не говорил. Ему и не нужно было. Они знали друг друга так хорошо, что малейший жест или мимолетная мимика говорили о многом.

Постороннему наблюдателю они казались мраморными статуями на вершине белой стены.

Хиада вкусила кровь смертных.

Уже? Ей едва исполнилось шестьсот лет после перерождения. Она была ранена?

Нет, ответил Олорос. Игры города больше не доставляют ей удовольствия. Но ей нравится быть богиней для смертных.

Это увлечение смертными погубит ее. Оно погубит всех нас.

Тогда отвернись от внешнего мира, если он так беспокоит тебя, — рассмеялся Олорос. В городе за их спинами не было смертных, за исключением немногих, кому было позволено войти в него в качестве спутников живых богов. Захватчики, оккупировавшие Некрад в течение столетий после побега Смерти, были давно изгнаны, и все следы их смертных рук стерты.