Плачущий ребенок подбежал к Талис, показывая ссадину на колене, как будто это была величайшая несправедливость, которую только можно представить. Она вытерла кровь, погладила ребенка по лицу и отправила его снова играть. На лице Талис промелькнула тень, словно облако, набежавшее на солнце.

«Она не помнит? Правда?»

«Она забыла меня. Отбросила силу. Похоронила меня в глубине своего сознания и думает, что ее прошлое было лишь лихорадочным сном!» Смерть в ярости встряхнула крыльями. «Она похоронила меня!»

«Она счастлива?»

«Счастлива?» — пронзительно закричала птица. Талис поднял глаза и увидела двух ворон на вершине храма. «Счастлива? Не особо. Ее дети доставляют ей хлопоты. Муж иногда ворчит, что он был околдован ее чужеземными чарами. Ей тошно от летней жары, и она беспокоится, что солнце сожжет урожай. Есть моменты радости, но в основном она недовольна». Смерть пригладила свои перья. «Она забыла о своей силе, но в глубине души знает, что могла бы стать кем-то большим. Она слушает рассказы о богах и героях и спрашивает себя, не растратила ли впустую дар жизни. Она боится, что так сильно жаждала безопасности, что упустила все шансы на чудо».

«Но такова жизнь. Я жила и обычной, и волшебной жизнью, и не могу сказать, что одна была лучше другой». Ольва встревожилась, обнаружив, что говорит о своей жизни в прошедшем времени, но продолжила свою мысль. «Ты находишь то, что приносит тебе радость, и ценишь это, пока можешь. Все остальное — это просто вращение колеса и скрежет, который оно издает. Большинство вещей не имеют значения».

«Я почти вернула ее», - пробормотала Смерть себе под нос. «Был еще один ребенок. Я сделала его больным. Она держала его, когда он умирал от лихорадки. Я сказала ей, что она сможет вылечить его, если только позволит мне вернуться. Но она не позволила. Теперь это станет ее смертью».

«Что ты собираешься сделать?» — встревоженно спросила Ольва.

«Я ничего не могу сделать», — горько ответила Смерть. «Я могу проникать сквозь сны, шпионить и пророчествовать. Но я не могу вмешаться. Она унесла меня с поля боя, когда силы собираются для последней битвы».

«Последней битвы — ты имеешь в виду Идмаера Железную Руку?»

Смерть хрипло прохрипела: «Я летаю над каждым полем сражения и каждым кладбищем. Что мне Идмаер Железная Рука? Он всего лишь меч в руках другого врага. Нет, я говорю о работе, которую не закончила». Она расправила крылья и взлетела, кружа над Талис. «Пусть она наслаждается своими маленькими моментами радости!» — воскликнула она. «Пусть обретет мир, которого искала! Но она отказалась от власти и тем самым отказалась от всякого контроля над судьбой. Кто же тогда спасет ее от беды?»

Над горизонтом сна, над широкими землями между ними, поднималась тьма.

Селемос как кошка, соскользнул с крыши гостиницы «У Фонтанов», чтобы присоединиться к остальным. «Сэр Альфрик приказал нам повеселиться!»

«Он приказал нам свалить, ты имеешь в виду», — поправила Серлис. «Он знает, что грядут неприятности». Она уставилась на танцующие фонтаны так, словно за ними могли скрываться убийцы.

«Он хочет побыть один. Мы должны уважать его желание», — предположила Пердия. Теплым летним вечером зазвонил церковный колокол. «И есть другие способы помочь».

«Вот», — сказал Джон, протягивая свой кошелек, словно горсть ягод. Тот был переполнен золотыми монетами, украденными из логова Мантикоры. «Возьмите свою долю». Пердия взяла только две, но даже это было больше, чем отец Джона мог заработать за полгода тяжелого труда.

«Не размахивай так золотом!» — прошипела Серлис. «Тебя ограбят».

Селемос натянул на голову свой нелепый шлем-ведро, чтобы скрыть эльфийские черты. «Тогда давайте потратим его, пока нас не нашли воры».

«Делайте, что хотите, — огрызнулась Серлис, — а я остаюсь». Тем не менее, она взяла свою долю золота.

Был вечер, но золото было ключом ко многим дверям. Портные и ткачи, мечники и оружейники, затем трактирщики и менестрели — и небольшой крюк к ювелиру. Все открыли двери для Селемоса и Джона из Эрсфеля, и еще до захода солнца их можно было принять за двух молодых оруженосцев из богатой семьи, настолько великолепен был их новый облик.

Некрад, который покинул Селемос, был городом пустых дворцов и безмолвных галерей. По мраморным улицам ходили только эльфы, и теперь улиц было больше, чем живых эльфов. Быть в Некраде означало быть одиноким. Одиночество здесь было невозможно. Каждое здание было переполнено смертными, на каждой улице сновали люди.

Селемос стоял посреди толпы, погруженный в тепло и шум мира смертных. Он вдыхал запах крови, пота, прокисшего эля и наслаждался этим. Из всех мест, которые он посетил в землях смертных, это было ближе всего к Некраду, который он когда-то знал, с его мощеными улицами, переулками и величественными зданиями. Запах этих людей, соль крови и соль моря, и порывы ветра с Дварфхольта. Добавьте к этому несколько ватлингов, покрасьте облака в зеленый цвет, и это могло бы быть в Гарнизоне в дни его юности.

Юность? Он посмеялся над собой. У него впереди еще бесчисленное количество веков. Тосковать по детским вещам было очень по-человечески. Гарнизон просуществовал всего несколько лет, и никто по нему не скучал, за исключением тех, для кого он был целым миром. Если бы тот все еще существовал, скучал бы он по нему так же? Радость этой истории заключалась в том, что она была рассказана.

Серлис и друг Джон, как он предполагал, вернутся в Эрсфель. Он будет сильно скучать по ним. Появятся другие друзья и товарищи, другие приключения, но он тихо поклялся себе, что не забудет их. Пока он остается здесь — он поклялся служить Вдовствующей королеве и сдержит свою клятву. Может быть, он сопроводит ее и Пердию домой, в Эрсфель, или проведет Ламмергейра в Некрад. Может быть, он будет сражаться с армиями Железной Руки на стенах столицы, второго города и второй осады. Он будет таинственным рыцарем, без лица и без знамени. Он может быть всем этим и даже больше.

До конца было время для многих историй.

Стражники тоже напоминали ему Некрад. Некрад его юности был оккупированным городом, и часовые Лиги расхаживали по стенам Санкции. В детстве он боялся грохота дварфских боевых повозок, звериных криков и вызовов часовых-людей, проводивших обыски от дома к дому. Здесь границы между районами были менее заметны, и стражники служили разным лордам, а не старой Лиге, но страх, сковывающий все, по-прежнему присутствовал.

Запах города был опьяняющим — о, в основном это был запах пота, рыбы, дыма от костров и едва уловимый привкус крови, но он был живой! Вокруг него было столько жизни, шумной и громкой. Они оказались в таверне на набережной, и Селемос вынужден был кричать, чтобы Джон его услышал.

«Все города Саммерсвелла такие переполненные?»

Джон, красный от возбуждения, широко раскрыл глаза. «Понятия не имею. Я никогда в жизни не видел столько людей. Это как... Эллспорт, Хайфилд и Кеттлбридж вместе взятые. И здания такие высокие! Не понимаю, как они не рушатся нам на головы».

Селемос, для которого шпили Некрада были игровой площадкой и убежищем, взглянул на улицу. Некоторые дома действительно были двух- или даже трехэтажными и наклонялись над улицей, как пьяные.

«Молодые лорды!» К их столику подошла молодая рыжеволосая женщина, видимо родом с побережья Эллса, в блузке с глубоким вырезом. Она наклонилась через стол. Джон покраснел еще сильнее. «Вы ищете еще освежающих напитков? Или какое-нибудь другое развлечение?» Она сжала ногу Джона, и тот издал звук, который напомнил Селемосу поросенка Ольвы.

«Возможно, песню», — сказал Селемос. «В качестве оплаты за монету, которую ты только что украла из кармана друга Джона».

Ее глаза расширились от испуга. «Все в порядке!» — поспешно сказал Джон. «Когда тебе везет, нужно делиться. Заплати песней, как говорит мой друг. Чем-нибудь старым».

«Может быть, «Песнь Девяти»? — предложил Селемос. Несколько моряков за соседним столом посмотрели в их сторону. Один парень с узким лицом нахмурился.