Андириэль перестал рассказывать подобные истории, когда Селемос был маленьким. Он не мог вспомнить почему. Смирился ли тот с оккупацией? Изменила ли его смерть Селемоса и его воскрешение благодаря крови Ламмергейра?

Когда Селемос сам летел на юг, он пролетал над Эллспортом. Портовый город был перестроен по крайней мере дважды, разграбленный во время войны лорда Боуна и Неповиновения, и все же смертные восстановили в нем больше, чем эльфы в Некраде. Раны от различных осад все еще оставались шрамами на вечном городе. Эльфы-колдуны предпочитали жить среди поврежденных остатков прошлого, а не смотреть в будущее.

Что он сказал в Эрсфеле, когда пытался объяснить свое стремительное бегство?

Мои мысли обратились к тебе, Ламмергейр. Ты убил Лорда Боуна и освободил Некрад однажды. Теперь Скеррис идет по тому же разрушительному пути. Он думал, что взять меч и свергнуть Скеррис будет достаточно, чтобы изменить судьбу своего народа. Но этого было недостаточно. Темный лорд мог пасть, но если обстоятельства и силы, породившие этого тирана, останутся, то на его место придет другой. Некоронованный Король пытался показать ему это в долине.

Серлис простояла еще несколько мгновений, прежде чем ее лицо омрачилось. «Это пустая трата гребаного времени. Это ни на йоту не приближает нас к поискам Ольвы».

«Представь, каким будет этот город через столетие, если он выживет», — задумчиво произнес Селемос. «Или через тысячу лет, или больше. Может быть, они воздвигнут памятники и твоим деяниям тоже».

Серлис закатила глаза. «Попробуем разведать в Королевской Крепости».

Но на улице путь был менее ясным. Широкие прямые улицы столицы были забиты толпами людей, и существовал риск, что они встретят врага, который их узнает. Поэтому они попытались найти путь через задворки и переулки, быстро заблудились и оказались на какой-то площади, которую ни один из них не знал. Запах моря и зловоние доков подсказали им, что они находятся недалеко от гавани. На площади стояла яркая палатка с флагом красного оленя, а перед ней толпились воины, толкаясь и пытаясь выстроиться в нечто похожее на очередь. Большинство воинов прибыли с Перевала Ворона, но были среди них и горожане, и нетерпеливые дети.

«В Некрад!» — крикнул один из них. «Король Железная Рука отправляется в Некрад, чтобы спасти мир, и мы плывем с ним!»

«И он платит серебром!» — воскликнул другой, поднимая монету.

«Он направляется прямиком в Некрад?» — прошептала Серлис. «Без меча?»

«Железная Рука знает, что штурм магического города без Разрушителя Чар — акт отчаяния. Значит, он все еще надеется, что Альфрик придет к нему с мечом, а из этого следует, что он намерен забрать леди Ольву с собой на север».

Серлис выругалась себе под нос. «Вниз, к докам. Мы проберемся на борт любого корабля, на который сможем».

Ольву заперли в тюремной башне. Тюрьма была достаточно уютной — в маленьком камине горел огонь, на столе рядом с маленьким табуретом стояла горячая еда, а кровать была лучше, чем та, на которой она спала в последнее время. Но это все равно была тюрьма.

Ее тело тоже было тюрьмой. Ожерелье из плюща впивалось в ее плоть.

Ожерелье из плюща, как у Бора. Давным-давно это было наказание для тех, кто бросал вызов Эрлкингу. Ожерелье свело Бора с ума, сломало его страхом божественного возмездия.

Теперь маленькие острые усики блуждали по складкам ее шеи, нащупывая вены под тонкой кожей.

Глаза капитана Абрана выпучились, он мучительно задыхался, когда другое ожерелье душило его. «Что будет?» — спросил ее Маэдос. «Он должен жить или умереть?» И она выбрала смерть для Абрана, несмотря на его мольбы. Она была неспособна увидеть в милосердии хоть каплю мудрости.

Теперь, без всякого милосердия и злобы, ожерелье из плюща схватило ее. Она чувствовала, как его магия касается ее разума. Чувствовала, как он сгибается и затягивается, когда она начинала черпать силу земли. Каждое заклинание, которое она пыталась произнести, умирало, задушенное в ее душе. Она была прикована к этому изможденному, все еще израненному телу. Ольва долго сидела на кровати, растирала свою болящую ногу и ждала.

За зарешеченным окном на улицах распадались две армии.

Побежденная, деморализованная, ненадолго объединенная армия лордов распалась, и теперь цвет плаща человека снова значил все. Крики обвинений в трусости на поле боя, провинциальные пьяные песни с острым подтекстом — мы, люди из Западных Маршей, выпотрошим этих ублюдков из Краунленда, фалалалала — даже в человеческой коже она чувствовала запах крови в воздухе. Целая армия шла по Перевалу Ворона, воодушевленная песнями и речами о том, что они — последние защитники Саммерсвелла, а потом им велели сдаться... о, это было обидно. Некоторые возвращались домой благодарные за то, что их пощадили, но всегда находились те, для кого поражение было незаживающей раной. Предательство сверху – вот что гноилось.

И армия Железной Руки тоже разваливалась. Он собрал этих бедных ублюдков как собирают опавшие листья. Без корней и без лорда, отчаянные и лишенные всего, набранные грабежами и поджогами. Если тебе некуда идти, ты присоединялся к Железной Руке. Что еще можно делать? Их головы были забиты рассказами о священном крестовом походе против города зла – и вот, внезапно, они оказались в городе чудес, городе, которым правили тираны. Возьмите какого-нибудь голодающего мальчишку из Риверленда, который никогда не уходил дальше пяти миль от своей деревни, вложите ему в руку нож и ведите его по Дороге неделями — думаете, он будет знать разницу между Некрадом и Столицей?

Когда наступил вечер, Ольва была очень рада, что находилась в запертой башне, окруженной стражниками.

Ближе к вечеру следующего дня перед башней собрались разноцветные птицы. Лорды и священники, герольды и знатные люди столицы, все следовали за Железной Рукой. Это напомнило Ольве о ее первых днях в качестве Вдовствующей королевы Некрада, когда она внезапно оказалась в центре интриг, а Тредей и другие придворные кружили вокруг нее.

Железная Рука поднялся к ней в одиночестве. Он тяжело дышал, взбираясь по винтовой лестнице. Стук его ладони о стену, когда он цеплялся за веревочные перила, становился все громче и громче, пока он не оказался в комнате с ней.

Это был первый раз, когда Ольва по-настоящему увидела его. Она встречала его младшего брата в Некраде много лет назад, но не могла вспомнить лицо Данвельда, только неясный силуэт рядом с Эрдис. Леди Эрдис Ольва помнила очень хорошо, такую добрую и остроумную, но в мужчине, стоявшем перед ней, она не увидела почти ничего от матери.

Она мельком встречала его в Невервуде, но тогда на ней была лисья шкура, а он был похож на железную башню и пах потом и сталью. А в Колледже он казался сущим кошмаром.

Серлис описывала его как чудовище, жестокого и безжалостного великана с железными руками. Но Ольве он напомнил Альфа тем, как устало опустился на табуретку, только чтобы обнаружить, что она слишком мала для его огромного тела. Он снова неуклюже встал и прислонился к камину. Мужчина выглядел изможденным, его глаза были налиты кровью, и, поднимаясь, он издал стон.

«Что бы сказала твоя мать, — спросила Ольва, — если бы была сейчас здесь? Все, чего она хотела для тебя, — это чтобы ты исцелился. Удар от Разрушителя Чар отнял у тебя руку и чуть не убил. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты не захочешь иметь ничего общего с этой проклятой штукой, никогда больше».

«Если бы моя мать была здесь, — сказал Идмаер, — я с радостью последовал ее совету. Но она мертва, и я должен поступать так, как считаю нужным».

Он закрыл глаза. «Ламмергейр бежал с Перевала Ворона после битвы в компании принцессы Лаэрлин. Куда они направились?»

«Откуда мне знать?»

«Ты послала к нему другого Перевертыша. Ты знаешь, что у твоего брата на уме».

«Как тебе скажет Магистр Колледжа, я провела большую часть прошлой недели в постели. Я понятия не имею, что у Альфа на уме».