Святые Заступники, хранители человечества. Всю жизнь ее учили видеть в них благословенных духов. В ее голове пронеслось воспоминание о предупреждении Берис. Это Лесные эльфы. Это всегда были Лесные эльфы. Церковь тоже их - Эрлкинг послал Заступников следить за нами.

Она наклонила его голову вперед, чтобы сын мог разглядеть выбритую макушку. "Монах". Ольва вскочила на ноги и взяла у Дервина меч. Затем напряглась, сжимая меч, на случай если придется убить этого человека. Ее рука не дрогнет. Где стражники? Как этот незваный гость мог беспрепятственно проникнуть в Цитадель?

Дервин прислонился спиной к подоконнику. "Значит, ты не из Некрада, - сказал он, и в его голосе прозвучал странный тембр. "Заступники никогда не отвечают на молитвы в этом городе".

"Я был послушником в Стаффе, когда Заступники выбрали меня".

"Когда-то я тоже думал, что они выбрали меня, друг", - произнес Дервин, но Ольва поняла, что речь идет не о ее сыне. Он вернулся из смерти, но не один. "Я был их защитником и нес огонь Заступников от Великой Топи до ворот Некрада".

"Паладин Пейр мертв", - сплюнул монах. "Я слышал ложь, которую рассказывают о тебе - что ты утверждаешь, будто вернулся Пейр. Заступники сказали мне правду - ты мерзость, такая же нечестивая, как любой ужас, порожденный в Ямах Некрада".

"Я не знаю, кто я", - ответил Дервин. Он говорил медленно, словно обдумывая каждое слово. "Но Заступники не смогли помочь мне, как только я попал под действие миазмов. Я вошел в город один, не считая моих спутников". Он опустился на колени и коснулся раненной щеки монаха. "Но я нашел в себе силы". В его руке вспыхнул свет, и рана затянулась.

Ольва смотрела на чудо, сотворенное ее сыном.

Монах отполз в сторону, прижимая руку к щеке. "Паладин вернулся?" Он задохнулся от благоговения, весь его праведный гнев сменился сомнением. "Простите меня! Я... я неправильно истолковал знаки!" Он уткнулся лицом в сапоги Дервина. "Простите меня", - бормотал он.

Ольва схватила монаха и потащила его прочь от Дервина. Дверь в другом конце комнаты распахнулась, и ворвались два стражника в ливреях Цитадели. "Миледи, лорд Дервин, вы не пострадали?"

"Нет, благодаря вам", - проворчала Ольва. "Где вы были, когда мы звали?"

Стражники переглянулись. “Дверь у подножия лестницы была заперта, миледи, - сказал Винебальд. "Нам пришлось выломать ее."

Она подтолкнула к ним монаха. "Возьмите его. Узнайте, кто запер эту дверь. И обыщите Цитадель - убедитесь, что здесь больше никого нет. Если что-то пойдет не так, вы будете отвечать перед Ламмергейром".

"Как прикажете, миледи". Они поклонились и удалились, прихватив с собой монаха.

Ольва опустилась в кресло, внезапно почувствовав тошноту. Она положила арбалет на стол, рядом с пустым бокалом.

Дервин тоже сел. Он был бледен, тяжело дышал, но снова стал самим собой, жуткое присутствие исчезло. "Ты говоришь тем же тоном, - сказал он между вздохами, - когда раздаешь деньги крестьянам. По крайней мере, когда Коттар оставил ворота свинарника приоткрытыми, свиньи не были вооружены".

"Он пытался убить тебя".

"Мне следует привыкнуть к этому, не так ли?" Дервин взял свою тарелку и с жадностью принялся за еду.

Этой ночью Ольва поднялась на западную башню. Луна за некромиазмами была полной,так что вдалеке она могла видеть бесконечные илистые равнины Кладбища, мерцающие белым от инея, и черную ленту Дороги, уходящую в ночь. Скоро весенняя оттепель снова сделает Дорогу проходимой.

Но она сомневалась, что когда-нибудь снова вернется домой.

За пределами ее поля зрения, далеко-далеко - но связанные той самой Дорогой - лежали земли Саммерсвелла. В Гарнизоне были карты, и сейчас она их вспомнила: Арден в Ущелье с его высокими стенами, Аршот с храмами, дикие Западные Марши, храбрые рыцари Риверленда, могучие флоты с Побережья Эллса, старый Илавентур, зачарованный Эвесленд, резиденция лордов в Краунленде и даже ее любимый Малладейл. Она вспомнила опасное путешествие в Эллс, свой ужас перед тем, как покинуть дом и пуститься в погоню за Дервином. Путешествие казалось немыслимым, но теперь она знала, что это лишь малая часть земель Саммерсвелла.

Знай, что я - первый из многих. Весь Саммерсвелл выступает против тебя!

Монах сказал это, и Ольва поверила ему. Весь мир, который она знала - весь, который она могла себе представить, - теперь стоял против ее семьи. Против нее. Против Дервина. И против Альфа. Вся мощь Саммерсвелла была направлена на них, а за пределами Саммерсвелла - Эвервуд эльфов, небесных Заступников. Угроза была сильнее, чем она могла представить, и ей не хватало воображения представить, как им смочь пережить наступающий год.

Но срубить дуб на заднем поле тоже казалось немыслимым, пока Альф не срубил его.

Тюрьма давала Бору время подумать.

Ему это не нравилось.

Размышления портили настроение, подтачивали мужество, делая некогда прочные вещи хрупкими и ненадежными. Размышления возвращали ему его грехи, а ошибок он наделал столько, что хватило бы на каждую из шестидесяти ночей, проведенных в этой камере.

Размышление - неподходящее занятие для такого человека, как он. Бор был наемником. Размышления на поле боя могут привести к гибели. Он тренировался до тех пор, пока не действовал без раздумий, сражаясь на инстинктах. Такова была его жизнь.

Это была его жизнь.

Теперь он сидел у зарешеченного окна и слушал, что происходит на улице внизу. Несколько недель назад он услышал неистовый звон колоколов – не призыв к молитве, не в ознаменование приближения праздника, а сигнал тревоги, предупреждение. Затем на улицах раздались крики, а еще позже - топот множества ног. И лошади, и звон доспехов. Войска собираются на войну.

Он должен быть там. Война приносит деньги, особенно если ты выживший, как Бор. Держись подальше от сражений, держись подальше от проклятой магии и отбирай монетки у отчаявшихся. Во времена хаоса думающие люди оказываются в невыгодном положении.

Сейчас ему оставалось только сидеть здесь.

Думать.

Гнить.

Куда они направлялись? Была ли ссора между лордами Саммерсвелла? Неприятности в Западных Маршах? Или на севере? Если солдаты маршируют по Краунленду, значит, затевается что-то серьезное, по масштабам сравнимое с войной лорда Боуна поколение назад.

А он был не при делах.

Если он не будет осторожен, его мысли обратятся к тому, как он здесь оказался, и эти мысли были плохими. Ему придется вспомнить, что он натворил. Он должен вспомнить, что он проклят, что Святые Заступники сошли и осудили его, приговорив к этой камере.

Ангел поразил его в переулке.

Здесь не было ничего, что могло бы отвлечь его от мыслей о вечном проклятии. Зарешеченное окно выходило на пустой двор, на снегу, выпавшем три недели назад, не осталось следов. Узкая кровать, тонкое одеяло. Горшок для мочи в углу. Запертая дверь.

И табурет для дознавателей.

В первые дни было много вопросов. Холодные глаза и безымянные лица требовали ответов, которые он не мог дать. Его спрашивали о встрече с Ламмергейром на ярмарке в Хайфилде, о том, как Ламмергейр велел Бору передать послание его сестре. Требовали, чтобы он описал все, что мог вспомнить о герое, о черном мече, который тот носил, о тех, кто потом разговаривал с Ламмергейром. Они говорили так, будто подозревали Бора во лжи - и это, по его мнению, было полнейшей чепухой. Какая ему выгода лгать о встрече с таким великим героем, как Ламмергейр? Более того, зачем ему отдавать целое состояние какой-то женщине, которую он никогда не видел?

Их вопросы были подобны семенам терновника, посеянным в его мозгу. Они задавали ему вопрос, на который он не мог ответить - например, что было в письме Ламмергейра к Ольве Форстер? - а потом, ночью, мысли начинали его терзать. Мозг был захвачен попытками понять, каким может быть ответ или почему это важно. Он снова и снова повторял им, что ничего не знает.