Он смотрел на меня долго — так, что я почувствовала себя маленькой девочкой, которую ловят на вранье, но не хотят уличать, потому что любят.

— Ты что-то недоговариваешь, — сказал он тихо.

— Пап…

— Ладно, — он вытащил из кармана сложенные купюры и сунул мне в ладонь. — На такси. И на всякий случай.

— Не надо, у меня есть.

— Майя, — он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, какая она горячая после руля. — Ты бледная, злая и смотришь на меня так, будто я застал тебя на месте преступления. Возьми. Мне будет спокойнее.

Я сжала купюры. Они были тёплыми, и от этого тепла стало ещё хуже. Потому что это было единственное, что отец мог мне дать — деньги, которые он думал, я потрачу на развлечения с парнем, а я собиралась потратить их на побег.

— Спасибо.

Он ещё раз глянул на Даэмона и пошёл к машине. У дверцы обернулся.

— Я жду звонка, — сказал он. — И позвони матери. Она места себе не находит.

— Позвоню.

Он сел за руль и уехал. Я смотрела, как машина тает в мареве, и чувствовала, как в груди разливается горячая, колючая вина. Он поверил мне. А я не сказала ему ни слова правды. Я стояла на газоне, сжимая в руке его деньги, и думала о том, что он приехал за мной из другого города, что он бросил все свои дела, чтобы увезти меня домой, а я стояла перед ним и врала.

— Он хороший человек, — тихо произнёс Даэмон.

— Да.

— И он знает, что ты врёшь.

Я резко обернулась.

— Что?

— Не про всё. Но он понял, что «долг по учёбе» — это не вся правда, — Даэмон смотрел туда, куда уехала машина. — Такие вещи отцы чувствуют. Я бы тоже почувствовал.

Я ничего не ответила. Потому что он был прав. И оттого было ещё гаже.

До общежития мы дошли дворами, мимо пустой спортивной площадки и засохших клумб. Кто-то, видимо, срезал здесь всё цветное, что осталось от весны, — теперь только серая пыль, жесткая трава да облупившаяся краска на турниках. Даэмон остался в тени старого клёна у чёрного хода, врос в неё так естественно, будто был её частью, а я поднялась на вахту.

Комендантша встретила меня с тем же журналом и тем же взглядом поверх очков. Она, казалось, всегда сидела вот так — неподвижно, как будто само время обходило её стороной, — и от этого все её слова звучали особенно веско.

— За комнату, — сказала я и положила деньги на стойку.

Она пересчитала, шевеля губами, потом сгребла купюры в ящик.

— Значит, по бумагам ты съехала вчера, — произнесла она, понизив голос. — Комната девяносто девять пустовала. Ключа я не видела.

— И меня тоже не видели.

Она подняла глаза, и я поймала в них то, чего не ждала: тревогу, сдержанную, почти материнскую. Складки у её губ осели глубже.

— Ты бы поаккуратнее, Майя, — сказала она. — Люди разные ходят. И дружок твой подозрительный очень.

— Какие люди?

Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону чёрного хода — туда, где стоял Даэмон, — и поджала губы. Я узнала это выражение.

— Да всякие, — она уткнулась в журнал. — Иди. И не маячьте у меня под окнами.

Я вышла, и тревога комендантши осталась со мной, как холодная монетка под языком. Она что-то знала. И всё же она взяла деньги и закрыла глаза. Зачем? Из жалости? Или потому, что кто-то уже приходил и спрашивал обо мне?

Эта мысль застряла у меня где-то между рёбер и не отпускала, когда я спускалась к выходу.

У входа мне встретился Алекс.

Он стоял, прислонившись к перилам, и крутил на пальце связку ключей. Увидев меня, выпрямился, и на его лице мелькнула та самая улыбка, от которой когда-то у меня сладко ныло под рёбрами. Теперь она не вызвала ничего хорошего. Вообще ничего. Я смотрела на него и пыталась найти в себе хоть что-то — тепло, обиду, осколок той девочки, которая год назад тайком вздыхала по нему на лекциях, — и не находила. Только пустоту, ровную, как асфальт после дождя.

— Майя. А я уж думал, не застану.

— Чего тебе?

— Комнату оплатил. Последний хвост перед отъездом, — он повёл плечом. — Уезжаю завтра. Не хотел прощаться вот так.

— Прощайся.

Он шагнул ближе, и я невольно отступила на полшага. Это было механическое движение — тело само знало, где проходит граница, — но он его заметил. И что-то в его лице на миг стало другим.

— Я знаю, что натворил. С Таисией, с этой дурацкой вечеринкой. Вёл себя как дурак. Прости.

Я хотела сказать ему что-то доброе, человеческое, как делала раньше, когда он разбивал мою чашку или забывал про планы — «да ничего, бывает», — но слова не шли.

— Я не злюсь, Алекс. Всё в прошлом.

— Нет, не всё, — он поймал мою руку. Пальцы у него были сухие, тёплые, и от этого прикосновения у меня внутри что-то сжалось. — Ты мне не безразлична. Я всё это время думал о тебе. Дай мне шанс…

— Отпусти!

— Один шанс, Майя. Просто выслушай меня. Я всё объясню…

Он подался вперёд, целясь губами в мои губы, и в эту секунду меня захлестнуло не страхом, а брезгливой ясностью: он не слышит. Никогда не слышал. Не слышал меня ни тогда, когда я ждала его в раздевалке, ни теперь, когда я сказала ему «отпусти». Для него это было не слово — просто часть разговора, который он вёл сам с собой.

Внезапно Алекс отлетел назад.

Даэмон вырос между нами, как тень, сорвавшаяся со стены. Перехватил его за грудки, оторвал от меня и прижал к перилам. Не ударил — просто держал, и в этом было больше силы, чем в любом ударе. Я видела, как побелели его костяшки, и как Алекс дёрнулся, тщетно пытаясь высвободиться.

— Она сказала «отпусти», — произнёс он сквозь зубы.

— Ты кто такой?! Чтобы так… — Алекс снова рванулся, но Даэмон даже не шелохнулся.

— Тот, кто не даст тебе к ней прикасаться.

Алекс замахнулся. Даэмон поймал его кулак, вывернул запястье — скупо, точно, без ярости. Алекс скривился и зашипел.

— Тихо, — сказал Даэмон. — Не позорься.

Он отпустил. Алекс отскочил, баюкая руку, и зло уставился на нас. В его глазах горела обида за унижение.

— Ну и катись ты, — выплюнул он мне. — Со своим… кем бы он ни был.

— Прощай, Алекс, — сказала я ровно.

Он развернулся и зашагал прочь, пиная камешек. Я безразлично посмотрела ему вслед.

— Спасибо, — сказала я Даэмону, не оборачиваясь.

— Он тебя трогал?

— Немного. Мне правда было неприятно, — я повернулась. — Я не думала, что он полезет… с поцелуями. Он был другим, раньше. Я думала, он сможет услышать меня.

Даэмон стоял, сунув руки в карманы плаща, и смотрел туда, куда ушёл Алекс. На лице его царил мрак.

— Он не услышал, даже если бы ты кричала, — сказал он наконец. — Такой, как он, слышит только себя.

Даэмон выдержал паузу. Я видела, как он подбирает слова.

— А ты другая. Ты… Ты хорошая, Майя. Ты достойна большего.

Я хотела возразить, что не такая я уж и хорошая, но не успела, Даэмон схватил меня за руку.

— На нас смотрели, — прошептал он.

— Что? Кто? Комендантша?

— И не только, — он кивнул на окна. — Второй этаж, крайнее. Занавеска дёрнулась.

Я посмотрела. Занавеска качнулась, хотя ветра не было. Чей-то силуэт дрогнул в глубине комнаты.

— Это плохо, — заключила я.

— Да. Но уже неважно, — он перевёл взгляд на меня. — Идём. Надо решить, что будем делать.

Мы отошли в тень старой липы, к скамейке. Даэмон опустился на неё, вытянул ногу и потёр переносицу. Я села рядом, но не вплотную. В воздухе между нами висело то, о чём мы не договаривали.

— Для начала нужно поговорить с Лерой, — настояла я. — Если она сделала то, о чём я думаю, то ответы есть только у неё. А потом мы уже можем начинать поиски моей души.

Даэмон долго молчал. Я уже открыла рот, чтобы повторить, но он перебил меня — не грубо, а тем же тихим, размеренным голосом, каким он всегда говорил, когда принимал решение.

— Это лежало на полу в комнате девяносто девять, — сказал он. — До призыва. До меня. Я нашёл его под кроватью сегодня ночью.

Он сунул руку за пазуху и вытащил что-то тонкое, полупрозрачное. Перо. Серебристо-белое, с лёгким свечением по краю.