Он посмотрел на меня долго, без привычной насмешки.

— Хорошо. Не собирай. Но и глаза не закрывай.

Я кивнула, но кивок вышел каким-то не своим, как будто голова двигалась отдельно от меня. Мы снова пошли. Теперь я смотрела под ноги, и в голове, как заевшая пластинка, крутилось одно и то же: она спасала меня. Она была рядом всегда, сколько я себя помню. Слишком рядом. Слишком всегда.

И тут предала.

Мимо проехал велосипедист, подняв с асфальта белую пыль. Где-то у столовой гремели подносами. Я машинально обошла трещину в плитке, как обходила её все эти годы, — и вдруг поймала себя на том, что помню эту трещину наизусть, как помню Лерины родинки на шее.

— О чём думаешь? — спросил Даэмон.

— О том, что предательство с её стороны выглядело странно, — сказала я.

Он хмыкнул.

Мы свернули к старой липовой аллее, где тень лежала на дороге густо, как разлитая смола. Там Даэмон тихо заговорил, склонившись ко мне.

— Оставаться в общежитии нельзя. Ищейки знают, где мы.

— Значит, в Предел.

— Лучше — ад.

Я споткнулась. Он придержал меня за локоть, но я вырвала руку.

— Что?

— В аду есть Цитадель. Ею правит Князь Велиал. Первое прибежище тех, кто пал во второй раз. Ищейки туда не сунутся. По крайней мере, сразу.

— Ты предлагаешь спрятаться в аду, — произнесла я медленно, не веря услышанному.

— Да.

— А дальше? Сидеть в Цитадели и ждать?

— Дальше — Азазель, — он смотрел прямо перед собой, его глаза были ярко синими. — Мой давний знакомый падший. Единственный, кому я мог бы доверить такое.

— Ты же сам говорил, что не доверяешь падшим. Что они хуже демонов.

— Говорил, — он коротко усмехнулся. — Значит, придётся рискнуть. Других, кто способен поговорить с Арбитром Гавриилом, у меня нет.

— С Гавриилом? — я даже остановилась. — Тем самым, которому я врала про твои отработанные часы?

— Да. Азазель спросит его о хранилище душ. И о том, могут ли смертные носить в себе ангельскую силу. Гавриил — хранитель закона, он отвечает, если спросить правильно. А спрашивать от имени другого падшего безопаснее, чем идти самому. Меня он пустит под суд раньше, чем я открою рот. Сразу догадается во что я вляпался.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ещё недавно мир был понятным: Лера, Таисия, Алекс. Теперь он расползался в стороны, как рваная карта, и на ней появлялись места, в которые я не хотела смотреть.

— Это может быть опасно, — вырвалось у меня. — Хранилище, сила. Ты уверен, что стоит влезать в дела ангелов?

— Майя, твоя душа не на месте, — он наконец повернулся ко мне. — Поэтому Печать и не рвётся. Одна сторона пустая. Вернём душу — и вопрос можно будет решить.

— А что, если всё опять пойдёт не по плану? — я сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Мне честно не хотелось думать о том, что нашей связи может не стать. — Что, если Азазель откажет? Что, если Гавриил не ответит? Что, если мы всё это сделаем, и всё равно останемся связаны? Что тогда?

Я не хотела это говорить. Но слова вырвались, и теперь я стояла перед ним, дрожащая, с горящими глазами, и мне было всё равно, как я выгляжу.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела услышать, как бьётся моё сердце.

— Мы должны попробовать. Скоро Печать сработает в полную силу. И это будет уже не временная связь.

— Ты хочешь сказать, мы можем намертво прирасти друг к другу? — я произнесла это почти шёпотом. — Навсегда? Без права выхода?

— Я хочу сказать, что нам надо узнать, кем мы стали друг другу, прежде чем это решит за нас кто-то другой, — он шагнул ближе, и между нами осталось меньше ладони. — Поэтому Цитадель. Поэтому Азазель. Поэтому я не хочу, чтобы ты шла к Лере. Каждый час на поверхности — шаг в опасность.

Мне стало холодно. По-настоящему, до мурашек, хотя над городом висело июньское марево. Колени вдруг сделались ватными, и я поняла, что не слышу собственного дыхания — только кровь, гулко бившую в ушах. Я смотрела на него, и в голове крутилось одно: он сказал, что мы можем стать одним целым.

— Я не пойду в ад, — сказала я тихо, но твёрдо. — Не сейчас.

— Майя…

— Не сейчас! — повторила я громче. — Я не хочу прятаться, пока моя лучшая подруга, возможно, продала меня с потрохами и вляпалась в неприятности. Я хочу знать, что происходит. Хотя бы зачем Лера это сделала. Как ты не понимаешь, это она всё подстроила. И возможно про Печать она тоже что-то знает.

Я развернулась и пошла вперёд, не глядя, куда ступаю. Злость и страх путались во мне, как две нити, и я не могла разделить их, не могла понять, на кого злюсь больше — на него, на Леру или на себя, такую слепую.

— Майя, стой! — крикнул Даэмон.

Я не остановилась.

А потом мир взорвался визгом тормозов.

Чёрный бок машины вырос из слепящего солнца, как стена. Я не успела даже вскрикнуть. Даэмон дёрнул меня на тротуар — резко, без церемоний, — и я влетела спиной в его грудь. В ушах ещё стоял шум, а колени уже подкашивались.

Машина замерла в метре от нас.

Из-за руля выскочил мой отец. Он не побежал, не закричал — вышел быстро, как выходят из машины, когда ноги сами несут, а голова ещё не поняла. Подошёл, взял меня за плечи, отвёл с проезжей части на газон. Руки у него дрожали. Он так и держал их на моих плечах, будто боялся, что я снова исчезну.

— Ты что, не видела, что вышла на дорогу?

— Нет. Прости.

Он выдохнул — длинно, со свистом, — и только теперь посмотрел на Даэмона. Тот стоял в шаге от нас и смотрел на отца спокойно, без вызова.

— Она с тобой разговаривала? — спросил отец, не сводя с него глаз.

— Со мной, — ответил Даэмон. — Я не удержал её вовремя. Больше не повторится.

Отец оглядел его с головы до ног — медленно, как оценивают не человека, а обстоятельство.

— Ты вообще кто?

— Даэмон.

— Я не имя спросил. Кто ты моей дочери?

— Папа, — я шагнула вперёд, встала между ними. — Он мой друг. Не начинай.

Отец помолчал. Потом сунул руки в карманы, и я увидела, как он сжимает их там в кулаки — чтобы не было видно, что пальцы всё ещё дрожат.

— Ладно, — сказал он. — Друг так друг.

Он повернулся ко мне, и голос его стал тем самым, деловым, каким он говорил по телефону с работы, когда всё шло не так.

— Я приехал за тобой. Ты же закончила? Договаривались месяц назад: я приезжаю, собираем вещи. Но теперь мы ещё едем к матери в больницу. Или ты забыла?

Я не забыла. Просто в последние дни из головы вымыло всё, что не касалось Ищеек, Печати и Леры. Я стояла перед отцом — живая, тёплая, невредимая — и не знала, как сказать ему, что его дочь больше не собирает вещи в старый чемодан, а выбирает между Пределом и адом.

— Я не могу уехать сейчас, — сказала я.

— Почему?

— Мама, — я уцепилась за первое, что было правдой. — Ей хуже. Я вчера была у неё. Поезжай к ней, пап. А я соберусь и наберу тебя. Позже.

Он нахмурился.

— Что значит «позже»? Я из другого города ехал не за тем, чтобы уехать без тебя.

— Поезжай к маме, — я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Ей сейчас нужнее.

— Маме нужнее ты, Майя, — он не двинулся с места. — Давай так: я подожду. Скажи, во сколько подъехать, — и я подъеду.

Я молчала. Секунды тянулись, как резина. Я не могла сказать «через час», потому что через час меня уже могло не быть в этом городе, и в этом мире если честно. И не могла сказать «не приезжай», потому что это вызовет море подозрений.

— У неё остался незакрытый долг, — вдруг произнёс Даэмон. — По учёбе. Я ей помогаю. Это займёт время. Потом я лично довезу её до больницы. Оттуда наберём.

Отец перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Ты довезёшь.

— Да.

— На чём? Машины у тебя я не видел.

Даэмон не ответил. И я поняла, что ещё одна такая пауза — и отец начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов.

— Пап, — я взяла его за руку, и он вздрогнул, будто очнулся. — Дай мне несколько дней. Пожалуйста. Я наберу, как только освобожусь. Клянусь.