Ланговски посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была видна усталость, но и ещё там появилась надежда. Когда становишься отверженным одиночкой и вдруг находишь людей, которые не только верят тебе, но и готовы работать с тобой — это, наверное, как найти воду посреди пустыни.

— Я… — он запнулся. Потом кивнул. — Да. Спасибо. Я… буду полезен. Обещаю.

Их самолёт сел в аэропорту Ла‑Гуардия, который находился в одном из районов Нью‑Йорка, точнее, в Квинсе. Выйдя из самолёта, Кай учуял не очень приятный запах — такое ощущение, будто где‑то рядом находится мусорка. Он поморщился и, шумно выдохнув, подал руку вышедшей вслед за ним Эмме, и они спустились с трапа небольшого пропеллерного самолёта от какой‑то местной авиакомпании.

Кай ещё в Канаде отметил, что сам самолётик‑то был не очень: и краска облупившаяся, и хвостовое крыло подавало признаки ржавчины. В общем, где‑то там, глубоко в его русской душе, он почувствовал довольный хмык.

Они шли по асфальту аэропорта, как два аристократа. Кай — высокий, плечистый, спортивный, в джинсах по последней моде, в туфлях и кожаной куртке, слегка нараспашку, открывающей могучую грудь. Рядом с ним шла изящная высокая блондинка в приталенном белом пальто, из‑под которого выглядывали стройные ноги в белых брючках и туфлях на высоком каблуке.

Они шли неторопливо, осматриваясь. Со стороны смотрелось так, будто какие‑то представители небес спустились и решили пройтись по грешной земле чисто из научного интереса. Вроде бы и одеты не слишком царственно, но в то же время манера подать себя выделяла их.

Их встречали двое. Им даже не понадобилась табличка, чтобы понять, что это встречают именно их, так как одного из встречающих они узнали.

Скотт Саммерс изменился за это время довольно сильно: подрос, хотя ещё и не достиг полноценной взрослости, сохраняя черты подростка. Ну ещё бы — ему на вид лет семнадцать. Уже довольно высокий, но ещё худощавый, в легкоузнаваемых очках. В джинсовом костюме он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и высматривал в толпе людей знакомые лица.

Рядом с ним стоял довольно колоритный персонаж. И Кай его сразу опознал, хотя он ещё и не оброс синей шерстью: фигура и характерные черты лица его выдавали. Это был высокий, плечистый… даже не так — бочкообразный мужчина: не толстый, но здоровенные плечи и такие же ноги, слегка расставленные, как у кавалериста, выдавали в нём Хэнка Маккоя. Но, несмотря на свои физические стати, он вызывал приятное впечатление. У него было доброе, харизматичное лицо, и сам он создавал довольно интеллигентный вид в твидовом костюме. Он располагающе улыбнулся им, когда они подошли.

Саммерс тоже, глядя на них сосредоточенно, явно узнал и слегка неловко задал вопрос:

— Вы… Кай и Эмма? Я — Скотт, Скотт Саммерс. Вы помните?

Эмма приятно и тепло улыбнулась ему, а Кай, не дожидаясь паузы, тут же ответил:

— Да, малой, мы тебя помним, можешь не переживать. Я ещё тогда отметил твои стильные очки. Не думал, что тебя из Канады так далеко унесёт, да ещё и то, что ты пристроишься к таким же, как мы.

Хэнк, выслушав эту тираду, улыбнулся, заметив, как Саммерс слегка заалел от слов Кая и внешнего вида Эммы.

— Ну, я… я ещё тогда… ну, короче, это долгая история, — начал, слегка заикаясь, объяснять Скот.

— Тогда расскажешь нам её попозже, — подмигнул ему Кай.

— Хэнк Маккой, — мужчина шагнул вперёд и протянул руку. Пожатие было крепким, но контролируемым. — Рад знакомству. Профессор Ксавьер ждёт вас в школе.

«О‑ё‑ё… Циклоп и Зверь. Ну, понеслась», — Кай мысленно присвистнул, всматриваясь в обоих. Скотт Саммерс — будущий лидер Людей Икс, тот самый, который в фильмах расстреливает «лучами добра» всё, на что глаз ляжет. Сейчас — худощавый юноша, застенчивый и слегка неуверенный в себе, ещё слабо понимающий, кто он и что с ним будет. Хэнк Маккой — Зверь, гений, который в скором времени утеплится синей шерстью и станет одним из самых узнаваемых мутантов в мире. А пока — пиджак, очки и пожатие интеллигентного профессора. «Аж ностальгически как‑то: я помню тебя, Зверь, и других по фильмам. Но как оно всё здесь, в реальности?»

— Кай. Это Эмма. Спасибо, что встретили.

Эмма чуть кивнула, улыбнувшись одними губами. Она тоже приглядывалась, но, в отличие от Кая, знала меньше, зато отлично чувствовала: оба мутанты. И оба — не простые.

— Ну что, поедем? — спросил Кай.

Хэнк подхватился:

— Да‑да, конечно, пойдёмте.

И они пошли на выход из аэропорта.

Маккой повёл их к припаркованному автомобилю — большому американскому седану, Chevrolet Caprice образца, судя по всему, этого года: широкий, как баржа, с хромированным бампером и салоном, в котором можно было бы устроить небольшую вечеринку. Кай, полюбовавшись, забрался на заднее сиденье рядом с Эммой. Скотт сел впереди рядом с Хэнком, и машина выехала из аэропорта на шоссе.

Пока ехали, Кай во все глаза рассматривал Нью‑Йорк, и впечатление у него через какое‑то время создалось такое, будто бы он смотрит на раненого зверя, которого ранили, но не захотели добить, и теперь он лежит, хрипло дыша, и решает: пожить ему ещё или уже лучше сдохнуть и не мучиться.

Запах, который Кай уловил сразу же в аэропорту, был не просто так: как раз в семьдесят пятом‑семьдесят шестом году Нью‑Йорк переживал не самые лучшие времена. Это было время кризиса, финансового прежде всего. Долги города, по примерным подсчётам, были около двенадцати миллиардов долларов. Конечно же, это начало приводить к тому, что банки и кредитные организации перестали работать с городом, вливание денег приостановилось. Дальше — по нарастающей: начался процесс деиндустриализации. Ну, а если по‑простому — всё начало закрываться, как у нас в России в девяностых. Здесь была похожая картина: фабрики и производство закрывались, рабочие уходили. Это вело к тому, что налоги в казну города уменьшались, а расходы на социальные выплаты увеличивались, так как было много безработных.

Поначалу правительство города пыталось бороться с этим довольно тупо: начали замораживать зарплаты социальным работникам или задерживать их, сокращать рабочие места. И люди это всё видели и чувствовали. Соответственно, и отношения между собой, и к самому городу были весьма спорными. А недавно жара усилила эффект тем, что поджарила мусор, который городские службы уже давно не убирали, так как некому. От этого город «благоухал». Местами было ощущение, будто они ехали не по городу, а по свалке.

Манхэттен маячил вдали: небоскрёбы, те самые, с открыток, только сейчас они казались какими‑то… потёртыми. На многих — потёки от воды и грязи, кое‑где выбиты стёкла. Билборды — огромные, кричащие: рекламировали сигареты, «Кока‑колу», какой‑то фильм с обложкой в стиле диско. Граффити покрывало стены, заборы и даже вагоны поездов на эстакаде — не было поверхности, которую бы не разрисовали баллончиком. «Тагеры», как их называли, оставляли свои подписи на чём угодно: вагоны метро были сплошь разрисованы, отчего выглядели как движущиеся полотна абстракционизма.

Кай заметил несколько проституток, стоявших на углу совершенно открыто, прямо днём. И это был не какой‑то гетто, а вполне приличный район где‑то в Бронксе. На глаза Каю попались целые кварталы, стоявшие заброшенными: домовладельцы поджигали собственные дома ради страховки, а полиция давно махнула рукой. Сорок вторая улица, как рассказал ему Хэнк, была сплошь в дешёвых гостиницах и пип‑шоу — «самый скользкий квартал Америки», по выражению Rolling Stone.

Даже в относительно неплохих районах всё было не очень: мусор, бомжи, стены, разрисованные граффити, так что иногда казалось, будто бы едешь по какой‑то странной художественной галерее.

Кай рассматривал всё это и, не удержавшись, с лёгким сарказмом в голосе сказал:

— Да‑а, красивый город…

— Город в кризисе, — ответил Хэнк, не отрывая взгляда от дороги. — Муниципалитет чуть не обанкротился в семьдесят пятом. Вашингтон отказал в помощи, и Нью‑Йорк выжил буквально на одних кредитах. Теперь Рейган режет социальные программы — а они для этого города, сами понимаете… Но люди здесь крепкие. Они не сдаются.