— Обучение, — кивнул Тэо. — Камар-Тадж не учит боевым искусствам. Мы работаем с реальностью — с её структурой, её изгибами, её правилами. Энергия — это инструмент. Тело — проводник. Я не обещаю, что вы научитесь открывать порталы за два месяца. Но я обещаю, что научитесь чувствовать то, что уже в вас есть.

Кай кивнул. Взял чашку. Пил и думал.

О времени.

Время — единственный ресурс, который нельзя пополнить. Можно найти деньги, оружие, союзников. Время — только потратить. И каждый день в Камар-Тадже — это день, когда Рука не знает, где они. Пока не знает.

Мураками наверняка уже раскидал свои сети, у него были ресурсы: ниндзя, магия Зверя, сеть агентов по всему миру. У него же лишь он сам, его мать, которую нужно лечить, да маг, который сам только из плена. Деталей на верстаке было мало. Нужно больше.

После полудня он тренировался во дворе. Отжимания, приседания, работа с шестом — не ради показухи, а чтобы сбросить то напряжение, которое копилось в теле, как статическое электричество. В лагере любое лишнее движение каралось, здесь же можно было двигаться свободно, и тело не знало, что делать с этой свободой: гудело, дёргалось, требовало нагрузки. Он работал до тех пор, пока мышцы не начинали гореть ровно, без срывов, — тогда внутри становилось тише.

Тренируясь, он видел двор. И двор видел его.

Та самая седая женщина в тёмно-красном — она вышла снова, с горячим чайником, и села на скамью у стены. Пила, глядя в никуда. Потом — спокойно, как дышит — подняла руку, и пустая чашка из её ладони поплыла. Медленно, по дуге, в сторону кухни. Чашка плыла, как на ниточке, покачивалась, и от неё шёл тонкий золотистый след, как от искры. Георгий проследил взглядом: чашка долетела до двери кухни, нырнула внутрь. Через секунду — вылетела обратно, полная, парящая по той же дуге, и мягко села в ладонь женщины. Она сделала глоток.

А паренёк искал на траве упавшую челюсть…

«Телекинез! — Георгий внутри заорал, подпрыгнул и захлопал в ладоши, но мысленно, потому что тело продолжало отжиматься. — Чашки! Левитирующие чашки! Боже, я в Камар-Тадже, и тут люди пьют чай телекинезом! Это… это лучше, чем я думал. Это лучше, чем фильмы. Это…»

Он улыбался. Мышцы горели, пот катился, и он улыбался, отжимаясь, потому что впервые за пять лет мир вокруг был не стеной, а окном.

В другом углу двора двое учеников — парень лет пятнадцати и девочка, может, тринадцати — сидели на корточках и делали что-то с камнем. Георгий присмотрелся. Каждый держал ладонь над плоской каменной плитой, и под ладонью — у одного еле заметно, у другого сильнее — тёк свет. Тонкий, как нитка, оранжевый, как огонь мага в зале Руки, но мягче. Они тренировали поток. У парня получалось: нить шла ровно, рисуя на камне что-то вроде круга. У девочки — рвалось, дрожало, и она морщилась, кусала губу, пробовала снова. Парень тронул её за плечо и сказал что-то короткое. Девочка кивнула, выдохнула — и нить выровнялась. На полсекунды. Потом снова дрогнула. Но на эти полсекунды — ровно.

Фанат Марвел в нём смотрел и чувствовал, как внутри что-то откликается. Никаких тёплых пятен — нет, другое. Жадность. Хочу. Хочу так. Хочу уметь.

«Это базовый контроль энергии, — подумал Георгий, и впервые за долгое время инженер не подавлял, а радовался. — Они тренируют циркуляцию энергии. Направленный поток, сфокусированный через ладонь. Если я смогу это… если я смогу…»

Шест в руках стал легче. Мальчик работал, и мысли работали вместе с телом — впервые не отдельно, не параллельно, а вместе. Тело двигалось, разум кипел, и оба — были живы.

Магическое существо — то, рыжее, с белым светящимся хвостом — появилось снова. Село у колодца, как и утром, и наблюдало за ребёнком. Георгий покосился. Существо наклонило голову, как собака, услышавшая незнакомый звук.

— Эй, — сказал он. Тихо, между отжиманиями.

Существо моргнуло. Кончик хвоста мигнул голубым — два коротких, как «приём-приём».

«Оно что, разговаривает? Морзянку знает? Нет, конечно. Просто… моргает. Как кот. Кот тоже моргает, и ты думаешь, что он понял, а он просто моргнул.»

Но Георгий не был уверен. И не хотел быть.

Итсу сидела на скамье у колодца. Она не смотрела на него с гордостью или восторгом — просто наблюдала. Внимательно, спокойно, будто пыталась собрать из отдельных движений целое. Георгий ловил её взгляд краем глаза и каждый раз чувствовал, как внутри что-то чуть-чуть сдвигается: странное, почти забытое ощущение — будто за ним есть кому присмотреть. Будто он не один.

Магическая кошка — он уже назвал её про себя Рыжая, потому что имя придумывать рано — потихоньку перебралась поближе к Итсу. Села у её ног. Итсу, не глядя, опустила руку и почесала её за ухом. Рыжая зажмурилась, наклонила голову — и кончик хвоста загорелся ровно, спокойно, как ночник.

Георгий видел это и думал: «Хех, мама. Чешет магическую кошку. Сидит у колодца в Камар-Тадже и чешет магическую кошку. И кошка мурчит. Если есть в этом мире что-то хорошее, то оно — вот это. Прямо сейчас.»

Он закончил тренировку, сел напротив неё на тёплый камень. Вытер лицо рукавом. Они молчали. И в этой тишине не было неловкости от того, что нечего сказать. Было другое — слишком много всего, и ни одно слово не подходило, чтобы это вместить.

— Я помню тебя ещё совсем маленьким, — сказала Итсу тихо, будто боялась спугнуть момент. — Я помню твой первый взгляд, первую улыбку и слёзы, помню твои первые шаги. Я была почти счастлива, ты был моим миром до твоих трёх лет. Ромулус. Он пришёл стребовать с тебя больше… Больше, чем ты мог дать. После этого тебя забрали, потом — только щель.

Он кивнул. Он не хотел ничего добавлять, не хотел объяснять, откуда у него эта взрослая собранность, эта привычка всё просчитывать, всё держать под контролем. Ему казалось, что если он начнёт объяснять, то сломает ту тонкую нить, которая между ними сейчас тянулась.

— Они называли тебя Дакен, — продолжила она. — «Бастард». Я слышала. Каждый раз, когда они произносили это при мне, я… — она сжала и тут же разжала пальцы, будто сбрасывая что-то тяжёлое. — Я не хочу, чтобы ты был для меня Дакеном. Это их имя. Оно пахнет клеткой.

Внутри у Георгия что-то сжалось — от того, как точно она это сказала. «Пахнет клеткой». Да. Именно так. Это имя было частью той системы, которая пыталась его сломать.

— А как ты хотела меня звать? — спросил он. Голос прозвучал чуть хрипло, будто слова шли через что-то плотное, через годы молчания.

— Кай, — сказала она сразу, без раздумий. — Хоулет Кай. Это имя я дала тебе, когда ты родился. Моё. Не их.

Кай. Он повторил про себя. Не Дакен. Не Георгий. Кай. Имя, которое было просто именем. Не приказом, не клеймом. И от этого становилось легче дышать.

— Мне нравится, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без долгих объяснений.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяла: правда ли нравится, или он просто старается её не ранить. Увидела — правда.

— Ты говоришь и двигаешься не как мальчик, — сказала она спокойно. — Не как ребёнок. Я не знаю, что с тобой сделали там, за стеной. Но я вижу: ты умеешь держать удар. Умеешь думать. Умеешь не сдаваться. И я не прошу тебя притворяться ребёнком, которого у меня не было возможности вырастить. Я прошу: будь собой. Тем, кто ты есть сейчас.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то раскрывается, как пружина, которую долго держали сжатой. Он хотел сказать что-то большое, важное, но вместо этого сказал самое простое:

— Я буду рядом. Я не оставлю тебя.

Это было обещание солдата, который знает цену словам. И она это поняла.

— Спасибо, — сказала она. И в этом «спасибо» было больше, чем благодарность. В нём была усталость, которую она носила одиннадцать лет, и облегчение, которое пришло только сейчас, когда она впервые могла сказать сыну: «Ты не один».

Он хотел добавить: «Я не такой, каким ты меня помнишь», но слова застряли в горле. Потому что он не мог рассказать ей правду — не потому что боялся её реакции, а потому что это было бы как плеснуть водой на угли, которые она только-только начала разжигать. Потеряла сына, который рос без неё. Потеряла годы. И если он скажет: «А знаешь, я вообще не тот, кого ты помнишь», это будет как удар.