Мама позвонила несколько минут назад, якобы найти

компромисс , но на деле просто желая переубедить. Не стоило отвечать, но я уцепилась за надежду, что она хотя бы выслушает. Этого не произошло.

— Перестань драматизировать. Я тебя поддерживаю. Я и есть

поддержка, — она раздраженно выдыхает. Я прям вижу, как мама зажимает переносицу пальцами и закатывает глаза. — Я всего лишь хочу для тебя лучшего. Этого мы с отцом всегда желали. Забыла, как тяжело нам было? На что пошли ради тебя и сестры? Ты обращаешься с нами несправедливо.

— Обращаюсь с вами? — я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как подступает головная боль. — Я всего-то сказала, что хочу пойти на кулинарный факультет, а не на юридический. Мы это уже обсуждали. Ты сказала, что если передумаю, поймешь меня.

— Анна, — тон у нее спокойный, почти безжизненный, когда произносит мое имя, но я слышу укор. Именно такой голос она использовала, когда я была провинившимся ребенком. — Я думала, ты это сгоряча. И помыслить не могла, что всерьез.

Я так сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, что чувствую металлический привкус – лишь бы не закричать.

— Ты же знаешь, как я люблю готовить. Всегда знала...

— Хватит. Просто хватит. Я позвонила, чтобы постараться сгладить углы, а ты меня только нервируешь. Мы с отцом сделали все, чтобы поддержать тебя. Позволили уехать в Нью-Йорк, хотя в Северной Каролине полным-полно отличных университетов. Давали деньги. Мы столько для тебя сделали, а ты вот так нам отплачиваешь? Неблагодарная, эгоистичная девчонка!

Слезы подступают так резко, что глаза начинает печь, но я не моргаю. Отказываюсь плакать.

— Я не неблагодарная. Я сделала...

— Ничего. Ты ничего не сделала, кроме как разочаровала. Не понимаю, чем мы это заслужили, после всего, чем пожертвовали, чтобы приехать сюда и дать вам с Майей лучшую жизнь. Тебе стоило бы поучиться у сестры. Посмотри, чем она занимается. Она будет врачом! А ты застрянешь на кухне. На кухне, ради всего святого. Это не надежно, не стабильно. Ты выбрасываешь будущее на ветер – и ради чего? Ради работы, которая...

— Тебе не придется ни за что платить. Я справлюсь. Я смогу...

— Еще бы платила, — она фыркает так громко, что я отодвигаю телефон от уха. — Вижу, мы ни к чему не придем. Ты пропащий человек. Бесполезный. Когда наконец образумишься и возьмешься за ум, позвони – и смотри, не трать мое время, ты и так уже истратила достаточно.

— Ма... — остальное так и не срывается с губ, потому что мама кладет трубку.

Телефон падает на колени, я настолько сильно сжимаю руки в кулаки, что хрустят костяшки. В висках пульсирует, а подступающая тошнота медленно поднимается выше того комка, что стоит в горле.

— Анна, — Дженни тянется со стороны водительского сиденья, и я не выношу того, насколько осторожно она произносит мое имя. Не заслуживаю ее сочувствия.

Слава богу, за рулем служебной машины Дженни, а не я, иначе бы точно куда-нибудь врезалась.

— Это... — голос срывается, но я прочищаю горло. — Все нормально. Другого я и не ожидала. Думала, она меня выслушает, но все нормально. Я больше не хочу об этом говорить, — выкручиваю громкость, позволяя

Jingle Bell Rock

греметь из динамиков.

К счастью, Дженни молчит. Не стоит зацикливаться на маминых словах, но они становятся все громче, секунду за секундой, будто расширяются и давят.

Я напоминаю себе дышать – вдох, выдох – и пробираюсь сквозь новую волну тошноты.

Через несколько минут мы подъезжаем к пентхаусу Сайласа. Отвратительное чувство немного отпускает, головная боль вместо семерки сползает до четверки.

— Казалось бы, при таких деньгах у него каждый сантиметр был бы украшен. Кое-кто вообще не в настроении праздновать. Прямо мистер Скрудж, — Дженни ухмыляется и легонько тыкает меня в бок.

Я чуть-чуть улыбаюсь, но улыбка гаснет, как только оказываюсь в безупречной гостиной. Все выглядит так же, как в понедельник, когда мы уходили. Это странно: обычно находим пустой шейкер с остатками протеинового коктейля, кроссовки, рулоны тейпа, куртки и свитера. А сейчас идеально чисто, будто Сайласа здесь вообще не было.

Я позволяю себе поверить, что он уехал на праздники, но потом слышу тяжелые шаги со стороны лестницы.

— Он снова здесь, — шепчет Дженни, глядя на меня в полном недоумении. — Мы пришли слишком рано? Слишком поздно? Не в тот день? Это странно.

Я качаю головой и соглашаюсь насчет

странности . За те три года, что убираем его пентхаус, Сайласа ни разу

не было дома. За исключением того дня... и теперь уже второго раза за неделю.

— Привет, — говорит он.

Дженни, разумеется, лучезарно улыбается и машет ему, а я даже не знаю, что должна чувствовать. Хотя чего тут чувствовать? Это ведь его дом. Сайлас может находиться здесь, когда хочет. И теперь перед глазами вспыхивают пятничные воспоминания.

Дженни толкает меня локтем в руку, вырывая из мыслей.

— А?

— Можно с тобой поговорить? — спрашивает Сайлас, уголки его губ поднимаются в легкой улыбке, и на щеках проступают ямочки. Я замечаю щетину на челюсти и как та напрягается каждые пару секунд, будто он что-то пережевывает.

— О чем? — я изо всех сил стараюсь держаться подальше после стычки и очень надеялась, что Сайлас тоже захочет придерживаться дистанции.

— Мне нужно с тобой поговорить. Это быстро. Обещаю.

— Иди, — Дженни подталкивает меня, вовсе не нежно.

Я бросаю на нее взгляд, но та делает вид, словно ничего не понимает, хватает тележку и тащит ее в ванную.

— Traidora, — огрызаюсь я, сверля ее взглядом.

Сайлас тихо усмехается, и я задаюсь вопросом, понял ли он сказанное.

Мы снова оказываемся на террасе. Жду, что меня обдаст ледяным манхэттенским воздухом, готовлюсь к неизбежному запаху едкого застоявшегося табака, но ничего подобного не происходит. Я ищу пепельницы и окурки, которые обычно валяются на каждом шагу, но их тоже нет.

Неожиданно тепло, и хотя улавливаю едва заметный табачный след, его перебивает плотный запах кедра и чего-то дорогого. Не могу понять, чего именно, но аромат завораживает.

— Я хочу сделать тебе предложение, — начинает он, челюсть напрягается сильнее, когда прячет руки в карманы, но я успеваю заметить легкую дрожь.

— Ты в порядке? — я смотрю на него с прищуром, подозрением и легкой тревогой.

— Да, а что? — он начинает жевать еще быстрее.

— Выглядишь так, будто вот-вот словишь инфаркт или что еще похуже, — подшучиваю я, но Сайлас явно чувствует себя неловко, поэтому сбавляю тон. — Нет, серьезно, ты в порядке?

Он бросает мне улыбку, которая тут же превращается в самодовольную ухмылку.

— Мило. Ты переживаешь за меня.

Вот что бывает, когда проявляешь заботу.

— Нет, просто вызов 911 был бы головной болью, мне еще на другую работу. Я не собираюсь торчать здесь весь день.

— А я-то думал, что ты неравнодушна, — он лопает пузырь, и по какой-то нелепой, неизвестной мне причине это выглядит... сексуально.

Головная боль сползает до двойки, и, что удивительно, чувствую себя спокойнее, несмотря на разговор с мамой.

— Серьезно, ты в порядке?

Сайлас проводит рукой по растрепанным волосам, дрожь все еще есть, но уже не такая сильная.

— Да, просто пробую кое-что новое. Не понимал, насколько тяжело будет бросить одним днем. Это настоящая пытка, скажу тебе.

Он не намекает на то, о чем я думаю... правда?

— Ты бросил курить?

Сайлас пожимает плечами.

— Одна дерзкая всезнайка сказала, что это вредно для здоровья, вот и пробую жвачку. Проверяю, чего все так от нее фанатеют.

Я не специально, но ничего не могу с собой поделать: уголки губ все равно ползут вверх.

— Она не дерзкая, а до чертиков умная.

— Дай угадаю? Вошла в топ-10 выпускников?

— Номер один, — поправляю я с откровенной гордостью.

— Два валедикториана, значит.

— Ты закончил школу с отличием? Папочка и за это заплатил? — да, звучит язвительно, но после того, как узнала, что отец оплатил ему проходной балл по курсу коммуникаций, не могу не задуматься.