Шестое чувство повело Серебрякова в столовую, и он оказался полностью прав. Всё семейство, если можно было так это назвать, сидело там. Тульпа, мало изменившаяся за прошедшие годы, разве что к лучшему, Килька и… старик в инвалидном кресле во главе стола. Старик держал в левой руке вилку с куском яичницы. Килька раскрытым ртом тянулся к этой самой вилке. Все замерли, пытаясь осмыслить происходящее.

Дворецкий метнулся в обход Таньки, тараторя:

— Я пытался их остановить, пытался, господин Зиновьев, но не сумел, не сумел!

Килька сориентировался первым. Он закрыл рот, вытер губы салфеткой и встал.

— Господин Серебряков. Госпожа Соровская. Что означает этот визит?

Танька, которую больше всего шокировало даже не сверхскоростное старение Зиновьева, а то, что он кормит с вилки фамильяра, посмотрела на Серебрякова. Тот сверлил диким взглядом Зиновьева и не мог ничего сказать. Пришлось брать переговоры в свои руки.

— Наш визит, Кирилл Умоляевич, означает, что мы намерены положить конец происходящему. Сию же секунду верните мне мужа и детей, иначе вы все пожалеете о том, что однажды начали влачить то, что называете своими жизнями!

Больше всего Татьяна боялась, что присутствующие фыркнут, сразу обозначив, что ровным счётом ничего она им сделать не сумеет. Но они озадаченно переглянулись. Даже тульпа продемонстрировала полнейшее непонимание.

— Сашенька и Валерочка пропали? — спросил старик.

— Не смейте их так называть! — возмутилась Танька. — Да, пропали! Как будто бы вы не знаете. Что за безумную авантюру вы затеяли? Как вам удалось заманить в ловушку фамильяров⁈

— Ловушка для фамильяров? — заинтересовался Килька. — Что имеется в виду?

— Вы ещё и притворяетесь неосведомлёнными? Вы, Кирилл Умоляевич, только что разочаровали меня и разочаровали страшно! Диль была уверена, что вы её любите, но теперь я вижу, как она ошибалась!

Килька посмотрел на Зиновьева.

— Хозяин, дозволь…

— Ступай. И детей найди!

Килька исчез. Возникла пауза. Выразительнее всех молчал Серебряков, но на него никто не обращал внимания. Это ему не понравилось, и он достал револьвер. Зиновьев покосился на оружие и сказал:

— Килька!

Ничего не произошло.

— К-килька? — робко выдавил Зиновьев.

Ноль реакции.

— К-к-кирилл У… У… Умоляевич?.. — произнёс он в отчаянии полное имя фамильяра.

— Ха! — сказал Серебряков и взвёл курок.

Танька осторожно коснулась его руки.

— Не надо, Вадим Игоревич. Теперь я вижу, что господин Зиновьев действительно не причастен к случившемуся.

Немного подумав, она добавила:

— Получается, мы вовсе зря сюда вломились.

Как раз примерно в ту пору, когда я в кабаке встретил Павла Терентьевича Авеля, возле нашей дачи стали происходить любопытные события. Для начала туда пришла девушка. Совсем, абсолютно, неприлично юная девушка в тёмно-зелёном сарафане, запылившемся от долгого пути, и с волосами, собранными в простейший хвост. Она постучала в калитку. Не дождавшись ответа, привстала на цыпочки, и стёршиеся от долгой ходьбы пятки в результате этого движения выскочили из туфель.

— Нету их, — сказала соседская служанка, вышедшая за ворота посмотреть, кто стучится к соседям. — Самого как будто бы ещё с ночи нет, а сама с мужиком уехала ни свет ни заря.

— Как — с мужиком? — изумилась девушка.

— А вот так вот, бывает. В тихом омуте-то — ого-го, чего творится!

К счастью, тут из той же калитки выскочил старый верный слуга Серебрякова, Анисий, на ходу дожёвывая пирог.

— Ты что такое несёшь, анафема⁈ Ни с каким не с мужиком, а с Вадимом Игоревичем Серебряковым Татьяна Фёдоровна уехала и исключительно по делу!

— А что ж, твой хозяин — не мужик, что ли? — расхохоталась служанка. — Кто ж ему тогда дитё заделал? Ты постарался?

— Ты… Да ты… Да он сам кому хочешь столько детей сделает — считать замучаешься!

— Ох, ну, уболтал, зови, котлеток пожарю.

— Молчала бы, дура! — замахнулся на неё Анисий пирогом.

— А ты пока пироги мои лопаешь, обзываться не моги! Тоже мне, разважничался.

Впрочем, женщина нисколько не обиделась, только хохотнула и ушла обратно, заниматься какими-то своими делами. Анисий проводил её гневным взором и обратился к девушке уже совсем с другим выражением лица и голосом:

— Здравствуйте, госпожа Догадкина. Взаправду, пустой дом стоит.

— Но… как же так? — пролепетала Даринка. — Меня ведь Татьяна Фёдоровна пригласила…

— Ох, да у них там такое творилось… Я и сам всего не понял, но как будто бы дети пропали.

— Близнецы⁈ Сашка и Валерик⁈

— Других как будто и не было.

— Как пропали? Почему⁈

— Ничего не знаю, госпожа. Я вот у Копыловых обосновался. Погожу, пока вернётся кто. Если мой не приедет — тогда сам домой двину, как лошади отдохнут. Могу и вас подвезти. А хотите, спрошу, может, Копыловы вас и приютят? Я-то со слугами, а вам, может, и гостевую комнату дадут, и накормят.

Даринка покачала головой. Вообще, она имела вид человека, находящегося под гнетом толщи воды. Который, к тому же, оказался под этим гнетом после сильнейшего удара по голове.

Анисий коптил небо не первый год и мало-мало разбирался в состояниях юных барышень, которых душевная буря заставила пешком пройти длиннющий путь от города до дачи Соровских. Сословная разница мешала ему подойти к Даринке, обнять её, погладить по голове и сказать: «Ну чего ты, дура, мнёшься? Пошли! Всё фигня, и это тоже. Этот разлюбил — значит, другой ещё лучше будет, какие твои годы». Всё, что мог сделать Анисий — это предложить вынести воды, на что Даринка согласилась.

Осушив ковш и ощутив вкус давно уснувшей в памяти полудеревенской жизни, Даринка немного ободрилась. Дождавшись, пока уйдёт Анисий, прошлась вдоль забора, заглядывая внутрь, словно пытаясь застигнуть там прячущихся хозяев. Раз, забывшись, она уж было схватилась за верх забора и начала задирать ногу, но тут же спохватилась. И сарафан не очень предназначен для подобных предприятий, и гордое звание аристократки налагало некоторые ограничения. Тринадцать лет — это тебе не восемь. В тринадцать лет некоторые уже замуж выходят!

Замуж… Выходят… Везёт же некоторым!

Проиграв битву с гормонами, Даринка села на корточки, прижавшись спиной к забору, и заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Сквозь слёзы ей послышался стук копыт, фырканье лошади, чьё-то ворчание — вероятно, кучера. Надо было срочно перестать плакать! Если вернулись Соровские — а кто ещё это может быть! — их следует встретить хотя бы подобием приличного лица! Но слёзы всё лились и лились, а тело содрогалось, как в судорогах, и не было никакой возможности поднять голову, оставалось лишь надеяться, что благодаря какой-нибудь неизученной ветви магии она сделалась невидимкой. Успокоится, попросит у Анисия умыться и после этого придёт к дяде Саше с тётей Таней как подобает. И они ни намёка не увидят на то, что Дарина чем-то расстроена.

Надежды не оправдались. О жестокий, страшный мир! Кто-то подошёл к Дарине, встал перед нею и, вероятно, беспардоннейшим образом на неё смотрел. Что ж, смотрите. Смотрите, если у вас нет сердца! Смотрите так, будто бы вы никогда не любили и не были отвергнуты! Пейте чужие слёзы, упивайтесь не своим горем. Это ведь гораздо дешевле театра и ходить далеко не надо, правда⁈

— Хочется пожелать вам доброго утра, Дарина Кузьминична, — послышался тихий, спокойный, женский, но вместе с тем совершенно не знакомый голос. — Вы не расцените это как насмешку? Пожалуйста, не расценивайте, это всего лишь вежливое пожелание.

Жизнь — такая штука интересная. Можно приготовиться к чему угодно, предусмотреть любой поворот событий. В конце концов тебя всё равно выбьет из колеи нечто совершенно неожиданное. Поэтому я уже давно перестал к чему-либо готовиться, а Даринка ещё пока этим искусством не овладела.

Она вздрогнула и машинально подняла голову. Тут же устыдилась своего зарёванного лица, попыталась отвернуться, но сочла, что это уже будет глупо, и решительно смахнула слёзы с глаз.