Внутри тоже было людно. Однако Леонов вломился вслед за мной, голося:

— Соронский! Граф Соронский, тот самый! Взгляните на этот величественный профиль! Разумеется, даст автограф. Мы будем сидеть в кабаке «Вольный ветер», приходите с книжками!

Часть очереди действительно исчезла — убежали домой или в магазины за книжками. Я, испытывая сложные эмоции, сунул торрель в руки коренастому мужичку, который вовсе не был магом. Он дал мне заполнить бумагу, где требовалось указать вид магии. Я написал «Ананке» и показал подписанную Его Величеством справку, что являюсь, состою и имею право. Мужик немного оробел, но кивнул и принял.

Я и забыл, что амулеты заряжаются не мгновенно… Эх, без фамильяра как без рук!

— Примите и у меня, — не оставил себя в дураках Леонов, брякнув на стол браслет-накопитель и два перстня.

Мужик только кивнул и махнул рукой — Леонов, очевидно, был хорошо известен. Мы рассчитались и протолкались обратно. Отыскали недовольного Сицкого и, к его величайшему возмущению, потащили в кабак.

Взяли по кружке квасу. Сицкий, разумеется, отказался и предпочёл чай. После первого глотка скривился так, будто ему невесть какие помои налили.

— За встречу, — провозгласил Леонов, и наши кружки с глухим бряком соприкоснулись.

А когда мы выпили по подобающему глотку, Леонов, понизив голос, сказал:

— Вы, полагаю, здесь по души мертвецов, Александр Николаевич?

— Мертвецы? — забеспокоился Сицкий. — Какие мертвецы? Мне ничего не говорили ни о каких мертвецах, речь шла о детях!

— О, дети! — Леонов покачал головой. — Да, с детьми у них интересно вышло.

— А что, они уже тут как-то о себе заявили? — удивился я.

— Шутите, Александр Николаевич! В академическом мире произвели натуральный фурор, взрыв!

— Ну, это они могут, да… А забрать их?..

— Кого забрать? Не понимаю вас.

Недоразумение, впрочем, быстро разрешилось. Оказалось, что мы говорим о разных детях. Я — о своих, а Леонов — о детях мертвецов. Надо будет Натали сказать, чтобы если начнёт писать книгу об этой части моих приключений, то назвала её «Дети мертвецов». Звучит же! Но наверняка завернёт идею. Мол, мрачно, читатели будут пугаться… И назовёт как-нибудь по-дурацки, вроде «Восточный экспресс». Ладно, тоже хорошо. Впрочем, я надеюсь, что на востоке мы не задержимся.

— Первым отметился Михей, вам хорошо известный, — докладывал Леонов. — Пять лет назад родился у него сын, назвали Митяем, это означает Дмитрий, видимо, хотя записали именно как Митяя. Мы внушили родителям, что ребёнку необходимо регулярно обследоваться, а под эту марку его изучали. Я же тут не один сижу, у меня команда целая! И маг-целитель, и мелкочастотник появился. С московским образованием, малость бестолковый, но худо-бедно справляется. Ребёнок во всех отношениях был нормальный, все органы на месте, работают — дай бог каждому, чтоб так работали. Здоровый, как бычок. Прицепиться не к чему. Прицепился, по сути, один лишь спиритуалист — тоже из моей команды. Впал в панику — души у ребёнка нет, и всё тут. Мы в недоумении, мол, как же так, не бывает подобного, чушь не мели. А он упёрся — нет, говорит, души, и всё тут, хоть режьте, хоть вдоль, хоть поперёк — не найдёте. Так и записали. Потом у других дети пошли — и ровнёхонько такая же песня. От обычных женщин дети, или у женщин-гомункулов — от обычных мужчин. Выходят без души.

— Звучит безрадостно, — сказал я. — Хотя если задуматься…

— Если задуматься, то тут очень многое можно вывести, — перебил Леонов, у которого явно давно не было подходящих ушей, чтобы на них присесть. — Первое: мы научились создавать жизнь. Мы, люди! Пусть, конечно, на основе материала Творца, но уже что-то. Считаю, имеем дело с величайшим достижением. Второе: теперь мы можем с высочайшей степенью уверенности предположить, что душа в своей основе всё-таки есть не то, что взращивается человеком самостоятельно — это уместно назвать психикой, личностью, — а нечто свыше, этакая божья искра.

— И этой искры гомункулы лишены…

— Да, но что им с того? Александр Николаевич, тут — философия, прошу внимательности. Люди почему так за душу свою держатся и переживают? Потому что полагают, будто душа — это они, собственно, и есть. И после окончания земного пути уже в качестве души отправятся куда-то дальше. Но ведь это — обывательское представление! Разумеется, душа куда-то отправляется, но она к этому моменту человеком более не является. Человек, увы, смертен. Знаете, сколько сильнейших магов клялись друзьям, что после смерти найдут способ связаться оттуда? Множество! Ни один не связался. И каждый, у кого были околосмертные переживания, говорит одно и то же: тянет, мол, куда-то туда, и есть понимание, что там — хорошо, а всё, что было — форменная ерунда и бессмыслица к тому же, о которой и помнить-то не хочется. Так что есть у человека душа, нет у человека души — для человека, как субъекта восприятия, это не имеет ни малейшего значения.

— Погодите, — заинтересовался Сицкий. — Но если всё именно так, как вы говорите, молодой человек, чем же тогда занимаются спиритуалисты? Что означают эти их призывы духов, общение с умершими родственниками, прочее?

— А тут мы, Невелим Диаконович, ступаем на совершенно не исследованную землю. Чем маются спиритуалисты — загадка. Заметьте, что ни один призванный дух ни разу и никак не обмолвился о том, где он обитает после физической смерти. Складывается впечатление, что они просто провалились в беспамятство, а спиритуалисты их разбудили временно. То, что это не душа, можно утверждать категорически. У самих же спиритуалистов понятия предельно жёстко разделены: душа, дух… Призывают — именно что дух. Но душу ощущать умеют.

— А дух-то у гомункулов есть? — зевнул я и, поймав взгляд официанта, кивнул — мол, ещё квасу явно не помешает, разговор серьёзный.

Возле двери наметился движ, и я с тоской обнаружил, что аж трое человек пришли с книжками и крутят головами в поисках меня. Искать долго не пришлось, устремились с радостными лицами.

— Этого ничего сказать не могу, — отвечал тем временем Леонов. — С этой всей мутью — к спиритуалистам, мне не столь интересно. Интересен ребёнок! Который начал расти, что называется, не по дням, а по часам. И это не фигура речи, а буквально так и есть. Митяю сегодня пять лет, выглядит он при этом на восемнадцать-двадцать. Ведёт себя соответственным образом. Флиртует с девицами, работает, как ломовая лошадь, ест за четверых, пьёт… Ох, видели бы вы, Александр Николаевич, как он пьёт… А как дерётся! Тут однажды случай был…

Про случай Леонов рассказать не успел. Граждане с книгами достигли стола.

— Александр Николаевич, здравствуйте, я так рада с вами познакомиться! — затараторила девушка лет двадцати, глядя на меня сияющими глазами. — Я все-все ваши книги читала…

— Да они не мои, они…

Леонов пнул меня под столом, и я принуждённо улыбнулся, свернув сентенцию на середине.

— Подпишите, пожалуйста!

Потрёпанная, зачитанная книга легла на стол. Я открыл форзац, пошарил взглядом вокруг.

— А карандаш у вас есть?

— Ой, — спохватилась девушка. — Нет… Да и негоже карандашом, сотрётся ведь…

Тут как раз подошёл официант и принёс квас.

— А можно у вас чернил спросить? — обратился я.

— Найдём, — кивнул тот благосклонно.

Пока несли чернила, мне пришлось разговаривать с поклонниками. На вопросы отвечал обтекаемо, задавал временами свои. И понял, что у Натали всё складывается как-то очень уж грустно. Не знаю, как в Белодолске и других городах, но во Владивостоке её никто знать не знал. Зато все знали графа Александра Николаевича Соронского, который смешался в массовом сознании с Соровским и стал являть этакое композитное чудище с весьма мутной биографией, каковое, впрочем, народу нравилось.

— Расскажите, как вы познакомились с господином Полевым? — пробубнил бородач в очках, по виду — студент, сунув мне какую-то вовсе странную книгу.