— Я — твой раб, госпожа Тулпанова!

— Всё именно так, ты прав, Чарли. А теперь — целуй мои ноги. И не вздумай даже задеть меня своими рогами, тварь! Иначе я на год отлучу тебя, и ноги мне будет целовать Зиновьев. А тебя я заставлю смотреть.

— Нет! Прошу тебя, госпожа Тулпанова, только не это!

— Я сяду на тебя верхом…

— Я почту это за величайшее счастье!

— Ты повезёшь меня в преисподнюю и объявишь, что ты — моя псина, а я — твоя госпожа. И мир содрогнётся от хохота обитателей дна!

— Да! Да, госпожа, втопчи меня в грязь! Уничтожь меня, я червь пред тобой!

— В принципе, я закончила, — повернулась к нам тульпа. — То есть, я буду вытирать ноги об эту тряпку ещё лет примерно тысячу, пока от него не останется лишь горстка пепла, но опасности он уже не представляет. Ты ведь не представляешь опасности, Чарли?

— Нет, госпожа!

— Мне не нравится твой голос, он жалок. Отныне, если я не прикажу говорить, ты будешь лаять. Один раз — да, два раза — нет. Ты понял меня?

— Гав!

— Хороший мальчик. Рядом!

Сфера Семёновна подошла к нам. Демон на четвереньках двигался рядом, глядя в землю.

— Можно погладить? — спросила вдруг Танька.

— Можно, — любезно разрешила тульпа. — Он не кусается. Ты же не кусаешься, Чарли?

— Гав! Гав!

— Умница, деточка.

Танька наклонилась и погладила гладкую демоническую башку между рогов. Демон издал утробное рычание. Танька отдёрнула руку.

— Не бойтесь, Татьяна Фёдоровна. Он так делает, когда доволен. Ты ведь доволен, щеночек?

— Гав!

— И что, это всё? — спросил Серебряков. — А как же… Я не знаю… эпическая битва? Треснувшее мироздание?

— Не тот жанр, — покачал я головой.

— Хм! Ну, что ж… Сфера Семёновна, вас не затруднит попозировать с вашим питомцем? Да, вот так. Поставьте ногу ему на спину, благодарю… И голова. Подбородок вот так, это подчеркнёт вашу надменность. Великолепно, благодарю вас! Какой кадр!

Идиллию разорвал вопль, донёсшийся с обратной стороны дома. Голос изначально принадлежал Зиновьеву. Потом к нему добавился килькин. И вдруг голос Зиновьева оборвался, а килькин остался.

Я побежал в обход дома, за мной поспешили остальные. Вот и крик Кильки заглох. Я увеличил скорость. Ну что они там придумали? Теперь, когда дети в безопасности едут домой, когда призраки уничтожены, а демон обуздан, когда осталось всего лишь вложить много-много денег в ремонт, и жизнь войдёт в прежнее русло, эти двое затеяли орать за нашим домом. Зачем⁈

Выскочив на край заполненной молочной жидкостью воронки, я замер. Снял шляпу и прижал её к груди. Точно так же поступил Серебряков — сначала, правда, поставив фотоаппарат. Танька ойкнула.

— Он что — покончил с собой? — тихо спросил Боря.

— Как и подобает ничтожеству, — холодно сказала тульпа.

— Гав!

— Солнышко моё, к тебе никто не обращался. Лежать!

Демон распластался на животе и замер, неподвижный. Тульпа придавила его ножкой в изящной чёрной туфельке.

Килька плюхался посреди водоёма. Он вынырнул с инвалидным креслом — то было пустым. Фамильяр не сразу это понял. Он воздел кресло над собой, с воплем отбросил его. Затем подгрёб, схватил и поплыл, загребая одной рукой, к берегу — спасать хозяйское имущество. Тут же сообразил, какой ерундой занимается, всхлипнул и, отпустив кресло, нырнул вновь.

— Я не хочу так, — сказала Танька. — Это слишком страшно…

— Жизнь… — начал было я.

Не дали мне закончить мудрую мысль. Может, и к лучшему. Ничего там мудрого по факту не было. Нельзя ничего сказать мудрого в ситуации, когда единственно верным решением будет — молчать.

Зиновьев всплыл. Не то слово, конечно. Он взлетел торпедой из глубин метеоритной воронки, выскочил из воды по пояс и заорал, воздев к небу лицо тридцатилетнего мужчины.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! Да! Жизнь! Я чувствую биение жизни в своих венах! Ничто не закончено! Килька — шампанского, бездельник! Немедленно шампанского! Того, особенного, с лошадью — мы будем праздновать! Тащи все ящики! Я буду здесь жить!

Зиновьев рычал и хохотал, колотил руками, пытаясь остаться на поверхности — складывалось впечатление, что плавать он не очень хорошо умеет.

Килька вынырнул вновь с креслом, уставился на хозяина широко раскрытыми глазами.

— Хозяин! Да что же это… Да как же вы так?.. Кресло…

— Сожги эту дрянь, она мне больше не нужна! Сожги — и неси шампанское! Неси еды! Накрывай столы, сегодня будет пир.

В былые времена Килька испарился бы моментально исполнять приказания. Теперь же он замер, глядя на омолодившегося хозяина, и начал уходить под воду. Тут же взыграл ногами, поднимаясь на поверхность, снова замер, и вновь тело потащило его вниз.

А вопящий безостановочно Зиновьев уже добултыхался до края, вцепился в него и вытащил себя из молока на берег. Шлёпнулся на спину. С него стекало струями инопланетное «молоко», и чем-то он напоминал дорвавшегося до интернета Рэнди Марша.

— Мы ещё повоюем! — заорал Зиновьев, грозя кулаком небу. — Слышишь меня, ты, там⁈ Мы ещё повоюем!

Килька ушёл под воду и больше не всплывал. Впоследствии при помощи багра не удалось найти ни кресло, ни Кильку, что было, в общем-то, закономерно, и что, увы, вышло за рамки нашей истории, по крайней мере, на текущий момент.

Просто где-то в далёком-далёком Владивостоке господина под кодовым именем Чёрный Дьявол привезли в отделение полиции двое гомункулов: Михей и его сын. Гомункулов в полиции не любили. Гомункулов то и дело пытались побить или убить, и в результате в больницах оказывались неудачливые нападавшие. Статус гомункулов был непонятным, статистике раскрываемости они никак не способствовали, и любой страж порядка предпочёл бы, чтобы их вовсе не существовало в окрестностях города.

Ну и даже если закрыть глаза на эти детали, к аристократии гомункулы явно не принадлежали, будучи рабочими и крестьянами. И вот эти рабочие и крестьяне привезли связанного совершенно очевидного аристократа. Попросили его подтвердить свою чёрную дьявольскость. Господин выразил вежливое недоумение и изложил свою версию событий, которая, несмотря на то, что была полным бредом, полицию удовлетворила. Просто версия гомункулов, хоть и была правдивой, звучала как полный бред. Фамильяры какие-то, телепортанты из Белодолска… А полиция не хотела ссориться с аристократами.

Господин немного побузил на гомункулов, однако его убедили не давать делу никакого хода (исходя из предыдущего опыта, гомункулы всё равно отвертятся), и все участники событий разошлись. Гомункулы — в недоумении, а господин Чёрный Дьявол — весьма довольный. Да, ему как будто бы не удалось завладеть фамильяром, но он вышел сухим из такой мокрой воды, что готов был эту аферу записать себе в список безоговорочных побед над системой.

Дабы отметить это, он отправился из участка не домой, а в ближайший мало-мальски приличный кабак — «Вольный ветер».

— Хозяин! — крикнул он. — Кружку пива и чего-нибудь поесть, я голоден как стая волков!

— Изволите суп на первое? — поинтересовался хозяин, всё тот же Геннадий Афанасьевич.

— К чертям суп! Есть что-то более основательное? Помню, у вас подавали вкуснейший пирог!

— Есть кулебяка с мясом, а есть рыбный пирог, с килькой, что предпочитаете?

— Кильку мне, живо!

И перед Чёрным Дьяволом появился обтекающий молоком Килька с инвалидным креслом в руках и выпученными глазами.

— Хозяин звал меня?..

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время бороться за то, что имеешь, и время отринуть это ради чего-то большего. Несоизмеримо большего…

И, разумеется, каждому в итоге достаётся своё. Кесарю — кесарево, Богу — богово. Кому-то — молочные реки, а кто-то довольствуется кисельными берегами. Мы с Танькой оставались на берегу. С час простояли, глядя на колышущуюся гладь инопланетного молока. Прощаясь, смиряясь, готовясь.