В общем, Фёдор Игнатьевич вполне мог себе позволить уйти на покой, даже не подыскивая замену. Академия не была его собственностью, она содержалась на средства аристократических родов, её учредивших, и, в принципе, хорошо окупалась. Однако Фёдор Игнатьевич был человеком ответственным и хотел оставить вместо себя кого-нибудь достойного. Но почему он с этим ко мне приволокся — загадка загадок.

Как только я вышел из кабинета, открылась дверь напротив. Оттуда выскочила Кунгурцева с неправильной фамилией, схватила меня за руку и затащила к себе.

— Это домогательство на рабочем месте! — возразил я вполголоса, чтобы Янина Лобзиковна, секретарша ректората, не услышала.

— Александр Николаевич, чего он хотел⁈ — Кунгурцева совершенно проигнорировала мой месседж.

— Того же, чего и от вас, Анна Савельевна. Любви. Большой и чистой любви к деньгам и власти.

— Предложил место ректора?

— Увы и ах. Кажется, мы теряем нашего любимого начальника.

— Послушайте, надо что-то делать! Я даже не знаю, что страшнее — если вместо Фёдора Игнатьевича поставят невесть кого, или если я сама займу это место.

— Второе страшнее. Работать придётся очень много.

— Вы полностью правы. И только моё глубокое к вам дружеское чувство удерживает меня от того, чтобы присоединиться к уговорам Фёдора Игнатьевича. Правду сказать, под вашим началом ещё можно было бы жить.

— Ошибаетесь. Нельзя. Под моим началом можно только умирать. Вот если вдруг начнётся война, и потребуется вести войска в самоубийственную атаку — тут я буду полезен. В мирное время же меня лучше не лапсердачить без веской на то причины.

С тяжким вздохом Кунгурцева присела на край своего стола.

— Ах, что за чушь! Почему в жизни постоянно что-то должно меняться? Только привыкнешь к одному порядку вещей, и обязательно что-то… Как гром среди ясного неба.

— В тяжких испытаниях заслуживаем мы жизнь вечную. Не ропщите.

— Не ропщу, уговорили. Но нам нужен план!

— Поговорим с Дианой Алексеевной.

— Вы полагаете?

— Ну да. Если мужчина дурит, то обращаться надо к ответственной за него женщине. К маме или к жене. Пусть разбирается, порядки наводит. Как говорит доктор Снуль — и он совершенно прав! — женщина ключ ко всему.

— Вот бы мне узнать, к чему ключ — я, — пригорюнилась Кунгурцева.

— Вы ведь женщина. Следовательно — ко всему.

На столе рядом с Кунгурцевой лежал свежий выпуск газеты «Лезвие слова». Передовица привлекла моё внимание, я протянул руку и взял газету.

«Многолетние исследования профессора Сицкого увенчались успехом! В Белодолске и Москве начали строиться первые вокзальные станции совершенно нового типа, дающие возможность мгновенного перемещения между этими городами».

— Бедный Акакий…

— А при чём здесь Акакий? — Кунгурцева покосилась на статью.

— Так ведь разработчиком технологии значится он. Получит кучу денег, я полагаю.

— И как это его… убеднит?

— Акакий презирает деньги, да будет вам известно.

— Ничего страшного, Анастасия Анатольевна возьмёт распоряжение этими презренными бумажками на себя.

Акакий и моя домработница Настя поженились. Это, к счастью, не означало, что они стали жить у меня. Нет, Акакий снял квартиру и съехал из общежития. Этому в немалой степени способствовало то, что год назад он получил загадочный статус старшего преподавателя и хорошую прибавку к жалованью. Следующим этапом должно быть заведование кафедрой, но тут пока образовался затык. Существующий завкафедрой Прощелыгина любил и ценил, но уходить не собирался, поэтому Акакий его молча презирал, не предпринимая никаких действий.

Настя продолжала работать у меня, переквалифицировавшись из проживающей прислуги в приходящую. Хотя бы потому, что жалованья лучше найти не сумела бы при всём желании, но я льщу себя надежной, что причина всё-таки в привязанности и замечательных условиях труда.

Сохранялся и доктор. С ним, кстати говоря, вышла однажды курьёзная ситуация. Мы с Татьяной по привычке всегда звали его доктором, особо не задумываясь. А наши дети всё это старательно впитывали. Однажды к нам в гости заглянул Леонид и на возникший в разговоре вопрос о роде деятельности сообщил для простоты, что является доктором. Его огорошил следующий вопрос Александры: «А в каком доме вы прислуживаете?»

Выяснилось, что дети пребывают в святой уверенности, будто доктор — это дворецкий.

Леонид не стал обижаться, даже посмеялся. А нам пришлось как-то переучивать детей на двояковыпуклое мышление. Тяжко было, но вроде справились.

Никакой новой прислуги мы так и не наняли, смысла особого не было. Для детей нашли учительницу музыки. Диль прекрасно справлялась с древними языками, да ещё и Даринка имелась, которая пусть знала и меньше фамильярки, зато могла более человечно обучать. Чем и занималась в память о том, как Танька натаскала её для поступления в гимназию.

— Так насчёт Дианы Алексеевны. — Я положил газету на место. — Думаю, вам будет удобнее самой с нею поговорить, этак по-женски.

— Ничего не выйдет, она меня изучила очень хорошо и сразу поймёт, что я не ради Фёдора Игнатьевича беспокоюсь, а суечусь за свой крохотный уют.

— Вот ведь… А вы, пожалуй, правы. Со мной ровно такая же ситуация. Ну что ж, буду думать. Пойду к себе в кабинет…

— Вы там не думать, а книжки читать станете!

— И кофе пить.

— Вот-вот.

— И меня всенепременно осенит в процессе какая-нибудь идея. Верьте в меня. Надейтесь.

Однако планам моим сбыться было не суждено. Потому как стоило мне выйти из ректората в коридор, и на моём пути возникла Диль.

— Хозяин, близнецы у Зиновьева.

Я остановился и моргнул.

— Прости, что?

— Они ушли из дома и пробрались в дом Зиновьева. Там их встретила тульпа и провела внутрь. Килька мне доложил.

— Ну так забери их оттуда!

— Я… Я не могу. Этот идиот доложил слишком поздно, они уже внутри.

— И?

— Пакт!

— Да что ж такое…

Согласно пакту, который мы с Зиновьевым заключили пять лет назад, наши фамильяры не могли проникать в наши жилища без согласования.

— Он не должен причинить им вреда, — бормотала Диль, в панике заламывая руки. — Ведь это же запрещено, они совершенно точно входят в круг близких, кровные родственники точно упоминались в тексте договора…

— Он — не должен, — процедил я сквозь зубы. — Хотя и не «не может». А вот тульпа… В ней я настолько уверен быть не могу. Зачем они туда вообще пошли⁈

Диль только развела руками. Читать мысли близнецов она не могла. Никто не мог. Кроме Серебрякова. Но ему было нельзя, да и поздно уже чтением заниматься. Нужно спасательную операцию устраивать.

— Я могу постучать в дверь и потребовать отдать детей. Если ты согласуешь.

Я обдумывал ситуацию секунд пять. Кивнул:

— Делай. Если не отдаст — по крайней мере, попроси показать. Да уж, вот это прилетело, откуда не ждали…

Диль исчезла. В кабинет я, разумеется, не пошёл, отправился сразу на улицу. Там жарко догорало лето. Ещё с утра я полагал, что самое страшное в этом дне — то, что мне придётся тащиться на службу, принимать пересдачи у пары новоиспечённых первокурсников, которые за каким-то фикусом записались на мой курс, но весь год пролапсердачили, а потом заплакали. Однако теперь жизнь заиграла новыми красками.

Зиновьев! Я полагал, что эта мерзопакость уже совершенно погребена в гробнице эгоизма, из которой нет выхода. Пять лет ни слуху ни духу. Однако вот, зашевелился. Да как! Нет, детей я ему не прощу. Доигрался. С этой секунды вытаскиваю дело Зиновьева из архива и ставлю его в списке приоритетов на первое место. Война продолжается!

Я шёл вдоль дороги, высматривая извозчика, как вдруг передо мной появилась Диль.

— Хозяин, — произнесла она абсолютно потерянным голосом. — Случилось… страшное.

Ворота были гостеприимно распахнуты. Я с отвращением глядел по сторонам, шагая к дому. Не буду выпендриваться, сам я нисколько не поборник безупречного порядка, скорее даже наоборот. Не будь у меня прислуги — плохо бы мне пришлось. Но одно дело — творческий беспорядок, бардак, которого не замечает душа, занятая парением в высших сферах, и совершенно другое — запустение.