И Боря в панике повернулся к происходящему спиной.

Диль плюхнула доктора на землю.

— Богиня! — просипел тот. — Кто ты, прекрасное создание?

Диль окинула его бесстрастным взором. С неё медленно и невероятно эротично стекало «молоко». Я, разумеется, преодолел себя и заставлял глаза смотреть. Потому как надо было управлять ситуацией.

— Хозяин, — сориентировалась Диль первой, — нам обоим необходимо помыться. Я воспользуюсь душем в доме?

— Да, конечно. Одежду доктора сожгу, от греха подальше.

Диль принялась раздевать доктора, затаившего дыхание. Об этом можно было догадаться по посинению лица.

— Доктор, дышите! — рявкнул я. — Боря! Прекратите молиться, это нервирует. Вадим Игоревич!

— Да?

— Вы единственный ведёте себя достойно.

— Ваше поведение также не вызывает у меня нареканий.

— Спасибо. Рад за нас, что мы такие взрослые и выдержанные.

Диль испытывала смущение только в очень редких случаях. Раздевание голышом на людях пожилого мужчины к таковым случаям не относилось. Она быстро избавила доктора от одежды, взвалила его, еле дышащего от восхищения, на плечи и, элегантно сунув ноги в туфли, пошла в дом. В обход. То есть, будет заходить через главную улицу, на глазах у соседей, которые, разумеется. видели прибытие Муратова.

— Борь, ну, у меня для вас, в целом, не очень хорошие новости…

— Мне конец. Мне конец. О Господи, мне конец!

— Осмелюсь предположить, — аккуратно вступил Серебряков, — что вы, господин Муратов, позволили женщине забрать слишком много власти в ваших отношениях. Отношениям это никогда не идёт на пользу. Мужчина должен быть себе хозяином при любых обстоятельствах и, если он поступает по чести и в соответствии с долгом, не должен бояться в результате своих действий этих самых отношений лишиться.

— Что вы понимаете! Вы ровным счётом ничего не понимаете!

— Если желаете добиться от меня понимания, тогда возьмите на себя труд предоставить объяснения! Мне жалко и грустно видеть то, во что превратился бесстрашный и надёжный, как скала, аристократ, с которым мы каких-то пять лет назад стояли плечом к плечу против таких чудовищных препятствий…

И Боря внезапно объяснил. Наверное, под действием шока. Я, пока слушал, осторожно отпинал мокрую одежду доктора от сухой одежды Диль и сгенерировал пламя.

— Господа, мне стыдно, неимоверно стыдно вспоминать об этом, однако во время выпускного произошёл казус. Стеша тогда приболела от стресса, и я поехал один… с однокурсниками. На базу отдыха, к Аляльевым — ну, вы знаете.

Конечно, знали. Пятеро бывших проституток под сенью крыл Стёпы Аляльева построили свою мечту и год от года процветали всё сильнее. Богатели сами, усугубляли состояние Аляльевых, а также весьма прилично кормили семью Догадкиных, питая будущее даринкино приданное.

— Там всё это и случилось, — каялся Боря. — Я позволил себе лишнего и почти себя не контролировал. Мы отправились купаться, и там…

Мокрая одежда горела крайне неохотно и чадила так, что я, морщась, отклонялся, сколь мог, но подлый дым всё равно не отставал.

— … там я на краткий миг будто лишился самосознания. А когда очнулся, то обнаружил, что беспардоннейшим образом и, по всей видимости, уже давно, пялюсь на госпожу Карамзину в открытом купальнике.

Мы молчали, ожидая продолжения. Одежда обугливалась и скукоживалась. Молчание длилось.

— И? — намекнул Серебряков.

— И об этом стало известно Стеше…

Серебряков закашлялся.

— Вот-вот, — сказал я. — Так и помереть можно, между прочим.

Не может одежда так пахнуть сгорая. Фигня какая-то. Вдруг правда ядовитый дым.

— Да! — воскликнул Боря. — Я чуть не умер от стыда. Мы были на грани разрыва. Что самое страшное, Стеша сделала вид, будто её это совершенно не тревожит. Эта её холодность, показное равнодушие…

— Тяжело-то как, — всхлипнул я. — Энергия иссякает…

— Да, Александр Николаевич, вы правы! У меня уровень после этой истории просел на одного Мережковского…

— Да к удавам эту дрянь! — рявкнул я и отступился от вонючего обугленного тряпья.

— Александр Николаевич! Вы не смеете так называть мою невесту!

— Нет, конечно, речь про оде… Она издевается⁈

Тут даже Боря понял, что его высосанная из пальца трагедия яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что исполняла одежда. Мы приблизились, глядя на происходящие метаморфозы.

Брюки, пиджак и сорочка… «заживали». Затруднюсь подобрать более подходящее слово. Пропалины затягивались, как раны при выкрученном на максимум метаболизме. Исчезала чернота. Исчезали плоды моих отчаянных трудов, едва не доведшие меня до полного энергетического истощения. Минута — и одежда совершенно целая.

Мы переглянулись.

— Проклятье, Соровский… Во что вы умудрились опять влипнуть?

На Диль купание в «молоке» не подействовало никак. Доктор после душа и переодевания уснул на диване в гостинной. Дышал ровно, обладал нормальной температурой, а больше мы не могли ничего проверить.

— По хорошему, я бы должен забрать его в управу, — сказал задумчиво Боря. — Для исследований.

— Оставьте человека в покое. Он только что покоился на плечах прекрасной обнажённой девушки. Пусть немного погрезит. Мемуаров его я, конечно, не читал, но что-то мне подсказывает, что жизнь не слишком его баловала такими шедеврами.

Прекрасная обнаженная девушка сидела одетой в кресле и задумчиво смотрела на танькины туфли, которые ей пришлось обуть. Ее собственные туфли мы изолировали — Диль ходила в них после «молока», а босоногих дам, помимо жены, я дома все-таки не приветствовал.

Также я с большим подозрением думал о ванне… Смех смехом, а мало ли. Метеорит. Аномальный дождь. Как бы не пришлось в принципе отсюда съезжать. Вот возьму и вычту всё из жалованья у доктора! Что за человек такой, взял — плюхнулся. Просили его, можно подумать.

— Сегодня оставлю, — решил Боря. — Но доложить обо всём увиденном я буду обязан, и тогда за ним, всего вероятнее, приедут.

— Там и разберёмся, — махнул я рукой. — И — да, везти домой семью я что-то пока передумал.

— Разумно, — кивнул Серебряков. — В таком случае я за винтовками и за Дмитриевым. Займём оборону и, с божьей помощью, простоим эту ночь!

Возразить я не успел — Серебряков ускакал исполнять обещанное. Значит, вероятно, будет пьянка. Ну ладно, где наша не пропадала…

— Чаю? — предложил я Боре.

— Благодарю, но я поеду писать доклад. Служба-с.

— Службас у него, — проворчал я, закрыв за ним дверь. — А у меня, между прочим, отпускас! И как я его провожу? Сижу один, как дурак, в продуваемом всеми ветрами доме, где даже пожрать нечего, ибо прислуга частично распущена, частично спит, а сам я последний раз что-то готовил… Кстати, когда я что-то готовил? Господи, ужас-то какой, получается, ещё в прошлой жизни.

А, стоп! У меня же фамильяр есть. Вот она, так в кресле и хохлится, туфли ей, видите ли, с одеждой не сочетаются и к волосам не подходят.

— Диль, ты вообще как? Не слишком устала?

— Вовсе не устала, хозяин.

— Тогда, не в службу, а в дружбу, возьми денежку, метнись в какой-нибудь ресторан, возьми еды. Побольше всяческой еды. Перекусим с тобой, а вечером еще этих двоих оглоедов кормить.

— Поняла, хозяин!

Взяв деньги, Диль исчезла. Я же сел за стол в столовой и принялся ждать.

На столе осталась фотокарточка, сделанная Серебряковым. Та самая, на которой я сидел на краю воронки и махал рукой.

Мой взгляд упал на нее раз, потом другой и почему-то задержался.

Я подвинул карточку ближе, и волосы у меня на голове зашевелились.

Фотографический Александр Николаевич Соровский более не сидел на краю воронки. Он, полуползком, пытался от этой самой воронки удрать. Лицо, теперь обращённое к камере, было искажено гримасой ужаса.

На заднем плане над воронкой в воздухе висели три призрачные фигуры.

Муратова на службе не оказалось, нам сообщили, что он поехал домой — ну и мы отправились туда же. Серебряков откуда-то знал, что Боря снимает квартиру в центре.