Пару раз тяжко вздохнув, Боря сказал:

— Хорошо. Только, Александр Николаевич, правда — никому! Особенно — Стеше.

Боря Муратов вырос в неполной семье. Его воспитала мать. Отец же, как ни странно, не погиб и не сбежал, и даже не гордо ушёл. Нет, он просто и незамысловато свинтил в Китай вскоре после рождения Бориса. Сказал, что командировка, по работе, а там — кто уж его разберёт.

С детства Боря привык, что папы не существует. Он даже в разговорах почти не фигурировал. Деньги вроде как присылал, насчёт писем же Боря уверен не был. Зато когда пришла пора поступать в академию, отец внезапно нарисовался на пороге. Обнял жену, посмотрел задумчиво на Борю и велел ему немедленно побриться, потому как вместо усов растёт какая-то непотребщина.

В общем, началась совсем другая жизнь, все порядки в доме изменились. Имели место со стороны Бори бунты, сражения. Устраивала скандалы мать. Но отец, этакий властный пластилин и суровый мужчина, по большому счёту игнорировал все препятствия. Он даже никак не объяснил своего долгого отсутствия, просто вернулся — и всё. Просим любить и жаловать.

— И вот, — закончил уже слегка осипшим голосом Боря, — я все эти годы в академии мечтал как можно скорее зажить своей жизнью, полностью отделиться от этого человека, устроить всё не так, как устроил он… А когда речь вплотную зашла о женитьбе, я испугался. Не знаю, как сказать… А что если у меня это в крови? А что если я тоже — исчезну, уеду в какой-нибудь Китай? Глупо, понимаю… Но ведь его почти восемнадцать лет не было. Мы с вами взрослые люди, ну не мог он там хранить верность всё это время… Что же это, семья — до такой степени ничего не стоит? Всё это так хрупко… И потом, в моей жизни никогда не было отца, а когда он появился, я его возненавидел. Я же не знаю, как быть отцом, Александр Николаевич! Моя семья обречена… Мои дети будут меня ненавидеть!

— А что в этом плохого? — спросил я.

Боря вздрогнул и широко раскрыл на меня глаза.

— Простите?..

— Прощаю. Что плохого в том, что твои дети будут тебя ненавидеть?

Боря заморгал, обрабатывая информацию.

— Борь, дети должны получить от тебя билет в жизнь. Когда ты выпинываешь их из гнезда, они должны встать на крыло и полететь. Вот и всё, что требуется от родителей. А любовь и прочая идиллическая ерунда — ну, такое. Бог даст — будет, не даст — извините.

— Да что же вы такое говорите… Вас же ваши дети любят?

— Разумеется, я их балую.

— Так… Ну… А ведь…

— Татьяну тоже любят, потому что она о них печётся. Но пройдёт ещё лет десять-двенадцать, и опека им станет в тягость, а баловать себя они научатся сами. Встанет неосознанный вопрос: зачем нужна такая обуза как родители? И эволюция нам, увы, на этот вопрос не отвечает. Мы дали им всё, что требовалось. Мы не нужны.

Тут я, помолчав в сторону, добавил больше сам себе, чем собеседнику:

— Но это что касается их. Им не нужны. Это вовсе не означает, что с нами покончено. Мы-то ещё такого начудим, что туши свет, бросай гранату.

— Может быть, вы и правы, — буркнул Боря. — Но мой отец что сделал, чтобы я, как вы говорите, встал на крыло?

— Ничего не сделал, судя по рассказу. Кроме того, что вернулся в ваше с матушкой идиллическое гнёздышко и создал такие условия, что ты из этого гнёздышка сбежал, как из пожара.

— Вы хотите сказать, он это специально⁈

— Я не знаю, Боря. Я с ним даже не знаком. Специально или нет, а роль свою он выполнил. Вот ты сидишь напротив меня, в ресторане, собираешься оплатить наш счёт…

— Собираюсь?..

— Разумеется, ты же меня пригласил. Следовательно, неплохо зарабатываешь — и это спустя год после выпуска из академии! Планируешь жениться на красивой и умной девушке. И это я ещё молчу о тех удивительных приключениях, что мы пережили в академии! А ведь ты мог бы до сих пор жить с матушкой, как у Христа за пазухой, и даже не помышлять о том, чтобы начать прокладывать собственную дорогу в жизни. Что же до Китая… Тебе вовсе не обязательно туда уезжать. Никто не требует. А если потребует, ты всегда можешь вежливо послать куда подальше свою управу и пойти, например, преподавать спиритуализм в академии. Борь. Скажу тебе иными словами то, что сегодня уже говорил одному человеку: пока ты сокрушаешься по прошлому и скорбишь по будущему, настоящее проходит, и поводов для скорби лишь прибавляется. Хватит тратить время на какого-то престарелого никому не нужного преподавателя магии мельчайших частиц! Оставь деньги и беги к той, к которой тебя зовёт сердце… и другие органы.

— Вы правы! — Боря встал, с грохотом отодвинув стул от стола. — Вы всегда правы, Александр Николаевич!

И убежал, не оставив денег.

Правда, через минуту вернулся.

— Уже, право, поздно, и Стеша, наверное, спит…

— Ну так разбуди, — пожал я плечами. — Впереди каждого ждёт вечный сон! Отоспится, никуда не денется.

— И вы снова правы!

Боря вновь умчался, не оставив денег.

— Молодёжь, — вздохнул я. — Учишь их, учишь… А они не учатся. Вот если бы мои проблемы так просто решались…

В одиночестве я доел ужин, выпил чашку чаю и, расплатившись с официантом, отправился домой. Извозчика мне Диль нашла заблаговременно.

Наша дача находилась за городской чертой. Никаких излишеств, вроде огромных территорий. Обычная такая советская дача. С деревянным двухэтажным домиком, довольно компактным. Поскольку мы с Танькой не позиционировали себя огородниками, а нанимать садовода не имели желания, вся территория была попросту засеяна травой, которую временами скашивали для ясности.

Зато в любое место можно было поставить шезлонг, мангал, бросить матрас, повесить гамак и предаться отдыху на природе, наблюдая за тем, как покачиваются на ветру деревья.

Позапрошлым летом, правда, доктор устроил бунт. Тайком, под покровом ночи, он вскопал за домом небольшой участок и посадил картошку. Картошка выросла, к моему ужасу, но доктор был невероятно счастлив и расширяться вроде как не планировал, так что я закрыл глаза на это нарушение порядка. На мои нарушения сколько раз глаза закрывали высшие силы! Долг платежом красен. Особенно если долг этот — кармический.

Расплатившись с извозчиком, я отворил калитку, тихонечко прошёл в темноте по выложенной кирпичом дорожке (фонариков сюда мы не завезли, на дачу выбирались в том числе отдохнуть от цивилизации и постоянного света) и дёрнул ручку двери. Заперто… Пришлось стучать.

Открыла Татьяна в уютном красном халате, который носила ещё в девичестве и, надо полагать, умыкнула сейчас из дома Фёдора Игнатьевича.

— Саша, ты хотя бы пьяный?

— Увы, любовь моя, увы. В другой раз — обещаю.

— Ты уже шесть лет только и делаешь, что обещаешь. Заходи. На беспорядок прошу не обращать внимания, Диль растолкала ящики куда пришлось, завтра займёмся ими… Или не заниматься? Ты голодный?

— Ужинал, спасибо. Дети спят?

— Спят или делают вид, что спят.

Мы прошли в кухню, сели за стол. Да, здесь было по-простому: кухня и столовая в одном помещении, без изысков. Танька поначалу бухтела, потом привыкла. Мы сюда ведь без прислуги приезжали (доктор не в счёт), так что готовили преимущественно сами и в основном на улице, хотя печь в доме имелась.

— Завтра Дарина приедет, — сообщила супруга, трогая пальцем чайник. — И Натали. Надеюсь, ты не против?

— Когда я был против, — усмехнулся я. — Ну давай уже, согрей чайник, не успокоишься ведь.

Танька и вправду почему-то не могла просто сидеть в кухне. С её точки зрения здесь нужно было либо есть, либо готовить, либо и то, и другое. Для отдыха предназначены другие помещения. Не понять им, аристократам, вайба хрущёвок, где кухня — это, по сути, древнеримский форум, где происходят все самые важные разговоры и принимаются самые важные решения.

Супруга и вправду аж выдохнула с облегчением. Коснулась закопчённого бока чайника, и тот начал шипеть. Лёгкое изящное читерство — магия мельчайших частиц. Так куда быстрее, чем посреди летней ночи разжигать печку ради двух чашек чая. С самоваром мы морочиться тоже не стали, хотя оный имелся — шёл вместе с дачей и в хорошем качестве, насколько я мог судить. Переместили его на чердак и так оставили. Мало ли, вдруг война, а мы без самовара…