— Хорошо. В полдень по белодолскому времени буду вас ждать в доме Зиновьева.

— Догово… Зиновьева⁈

— Да, ваша жена сейчас там.

— Так, погодите…

Тут образовалась Диль и сказала:

— Да, хозяин, но ты не волнуйся. С ней Серебряков. Он, правда, очень устал и почти не понимает себя, но пока ещё держится на кофе.

— Александр Николаевич, — подал слабый голосок Килька, — а что вы имели в виду, когда сказали, что у меня теперь новый хозяин?

Я проснулся в десять утра. Это было ужасно. Делать такие вещи летом — признак нездорового мазохизма, однако выбора у меня не было. К завтраку вышел вместе с близнецами.

— Папа, а что мы теперь будем делать? — спросила Сашка, пока хозяйка дома накрывала на стол.

— Домой возвращаться, — буркнул я, испытывая глубокую ненависть к утру и против воли позволяя этой ненависти прорываться в произносимых словах, заставляя ни в чём не повинных детей ёжиться от страха.

На самом деле, конечно, дети вовсе не были ни в чём не повинными. Даже наоборот, они были повинны решительно во всём. Но если сопоставить их вину с виной утра, то утро перетянет, тут и спорить не о чем. Дети вырастут и перестанут попадать в такие глупые ситуации, а утро… Утро — необучаемое. Может, куда-нибудь в Мурманск переехать, где полярные ночи? Соблазнительная идея… Но ведь холодно же. Почему на Земле нет такого места, где тепло — и полярные ночи? Надо бы Диль попросить, чтобы нашла подходящую планетку земного типа. Потом останется только собрать звездолёт с двигателем на магической тяге… Стоп! К удавам звездолёт! Станцию профессора Сицкого там Диль построит по чертежам — и переедем спокойно.

Фантазии об освоении другой планеты захватили меня так мощно, что я даже кружку с кофе до губ не донёс, замер. И не сразу понял, что меня зовут.

— Папа! — Валера потрогал меня за плечо. — Господин Горилла тебя зовёт.

— Что? А, да. Это называется господин Сицкий.

Дети с любопытством посмотрели на связанную гориллу. До сих пор они воспринимали её как должное, а тут оказалось, что она — господин Сицкий.

— Что такое, Невелим Диаконович? Вас можно, наконец, развязать и накормить?

— Меня уже накормили завтраком с ложки, как больного или ребёнка, благодарю вас, не стоит беспокойства, — произнесла горилла. — Что касается повода моего к вам обращения, то я хочу признать: вы были правы. Не вставляйте неуместных ремарок, пока я не закончу. Вы были правы. Я думал всю ночь и пришёл к выводу, что действительно вам завидую. Зависть эта лежит вне компетенций сознания, однако она происходит из глубинной, животной части человеческой натуры. Я завидую вашей беззаботной жизни. Меня прельщает даже не то, что вы, открыто декларируя лень и эгоизм как высшие добродетели, добиваетесь успеха и признания, а то, что вы просто живёте в своё удовольствие. Я никогда так не умел. Я видел смысл своего существования в служении обществу и ненавидел это общество. Мне всегда казалось, что оно платит мне недостаточно, и я стремился ему досадить. Мне была противна жизнь среди людей по человеческим правилам, и я всё чаще принимал обличья животных. Однако и будучи животным, я продолжал служить ненавистному обществу. Эта ночь, проведённая без сна, вынудила меня к размышлениям и самокопаниям. Я понял, что впервые за долгие годы был абсолютно счастлив, когда летел искать мертвецов и обратно. Когда избивал этого злоумышленника в чёрном цилиндре. Кипела кровь, и всё человеческое сгорало в доменной печи первобытного состояния. Вы не можете отрицать, Александр Николаевич: путь развития человеческой цивилизации — это отклонение, болезнь, бред и безумие, это путь, ведущий в тупик. Мы напрасно отделили себя от мира животных, напрасно развивали науки и промышленность. В тот миг, когда наш далёкий предок взял палку и попытался привязать к ней камень, Господь изгнал нас из рая, и с тех пор вся наша деятельность сосредоточена на том, чтобы вернуть себе хотя бы бледное его подобие.

— Но с каждым днём мы всё дальше от Бога…

— Именно так. Невероятно, но вы меня понимаете. Однако человечество на сегодняшний день представляет собой невероятно сложную и бесконечно огромную машину, которую не сбить с выбранного пути. К счастью, отдельные его представители всё ещё могут сделать верный выбор. Перехожу к выводам. Я не хочу больше быть человеком. Я хочу остаток жизни прожить в своё удовольствие, не думая ни о чём. В связи с чем прошу: освободите меня и отпустите. Обещаю, вы больше обо мне не услышите. Я останусь здесь, уйду в лес, выберу подходящую форму и забуду всё человеческое. Возможно, даже оставлю потомство. Когда я думаю об этом, у меня начинает чаще биться сердце. Полагаю, у вас… У вас, к сожалению, должны возникнуть вопросы, и я готов на них ответить, пользуясь человеческим языком в последний раз. Я постараюсь быть терпимым.

Мы взяли купе первого класса. Дети с огромным любопытством изучали небогатую обстановку, спорили, кто будет спать на верхней полке, и очень обрадовались, узнав, что могут занять обе верхних и по ночам подавать друг другу таинственные сигналы. Килька пребывал в таком состоянии, что всё равно не сумел бы никуда забраться. Он как упал на нижнюю полку, так и уснул. Диль, сев рядом, погладила его по голове и сказала:

— Бедненький. Будь у него амулет, в котором можно жить — там он мог бы восстановить силы. Какой же этот Зиновьев всё-таки отвратительный хозяин!

С возвращением фамильярки жизнь моя улучшилась неимоверно. Правда, приходилось для любых контактов идти в дальний угол крепости, но это мелочи, которые меня не расстраивали. Диль метнулась в город, забрала из зарядки торрель, купила билеты на поезд. Михей отвёл нас на ближайшую станцию, и вот — едем. Я, правда, тут ненадолго, а дети с фамильярами будут ехать весь положенный срок. С поправкой на то, что я буду временами (часто) выдёргивать Диль. Для кормления и выполнения приказов.

Не раз и не два, а целых три раза возникала у меня горестная мысль: «Что ж я за отец такой, если обрекаю родных детей на это чудовищное путешествие, в котором столь тяжело сохранить рассудок⁈» Но я успокаивал себя тем, что других вариантов не было. Если, конечно, не рассматривать в качестве варианта переезд всей семьёй во Владивосток, или проживание близнецов у гомункулов до полового созревания. Это уж совсем дичь.

В целом, учитывая то, что мы с Танькой выбрали в воспитании политику безнаказанности, решение выглядело не только единственно возможным, но и глубоко правильным. Пусть близнецы, наконец, увидит, что когда мы лапсердачим, жизнь наказывает нас сама. Вот такими вот поездами дальнего следования, скверным чаем и неизбежными песнями.

— Ещё не поёте? — сунулся в дверь проводник.

— Нет, и надо стучать, прежде чем заходить! — рявкнул я.

— Ух, какие вы сердитые. Может быть, чайку́ принести?

Я губами проартикулировал всё, что думаю о чае. Проводник понял меня прекрасно, улыбнулся ещё шире и исчез.

Гомункулы собрали детей в дорогу так, что можно было доехать хоть до Зимбабве, ни разу не проголодавшись. Вяленая рыба, вяленое мясо, сало, соленья, варенья, сухари, сухофрукты… Тщетно я объяснял, что у ребят будет Диль, которая принесёт им хоть домашнюю пищу, хоть ресторанную в любой момент. Обитатели крепости говорили какие-то общие слова, из которых можно было понять лишь: «Ничё-ничё, своя ноша не тянет, вот как вдруг чего — так и пускай, а так — уж как-нибудь». Контраргументов у меня не находилось.

Чёрного Дьявола отпустили на волю — то есть, повезли сдавать в полицию. Я проконсультировался с Диль, и оказалось, что если хозяин не знает, что у него есть фамильяр, позвать не сможет. А господин, судя по всему, не сообразил, что ритуал у него получился. И даже если бы сообразил! Позвать-то как?

Всё же ритуал призыва — это одно, там система официальная, налаженная. А угон — совершенно другое, тут на свой страх и риск, никаких гарантий.