По изначальному моему плану мертвецы должны были подержать Чёрного Дьявола у себя, но, подумав, мы от этой идеи отказались. Всё-таки аристократ. Гражданский арест гражданским арестом, а две недели человека в плену держать — статья. И так отношение с местными жителями не ровные, а тут ещё такое. Ну и мак всё-таки, не хвост собачий. Сбежит ведь рано или поздно. Так что порешили сдать — и перекреститься.

Господин Сицкий ушёл в лес. Да, такое я принял решение. Если взрослый человек хочет уйти в лес, то почему я должен чинить препятствия?

На прощание мы с ним обнялись — в обличье гориллы это было странно, однако искренне.

— Спасибо вам, Александр Николаевич.

— За то, что вытащил вас во Владивосток, спровоцировал срыв и отпустил в лес, лишив человечество великого учёного?

— Если бы не вы, я не понял бы себя. Так и бился бы об свою науку до конца дней в тщетной надежде выколотить из неё хотя бы на гривенник счастья. Сейчас я жалею лишь об одном: что не понял, чего хочу на самом деле, гораздо раньше. Я прожил не свою жизнь, Александр Николаевич, но хотя бы закончить её сумею по-своему. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. Прощайте!

И горилла побежала в лес оставлять потомство. Я позволил себе надеяться, что прежде чем приступить к сему увлекательному действу Сицкий додумается переменить образ на более соответствующий местной фауне.

— Эвон как, — сказал стоящий рядом со мной Гришка. — И как теперь?

— Это ты о чём? — повернулся я к нему.

— Так я ж охочусь. Буду теперь всегда думать: а вдруг учёного подстрелю?

Я похлопал гомункула по плечу.

— Нет больше учёного, Гришка. Ты ж его слышал.

— Но всё ж как-то…

— Он принял правила игры. А в любой игре есть риск проиграть. Жизнь такова. А больше — никакова.

Сидя в поезде я заставил себя выбросить Сицкого из головы. Посмотрел на часы. Часы продолжали упрямо жить по белодолскому времени, и сейчас это было мне на руку.

— Так-с, дети мои, я вас оставлю. Берегите Кильку, слушайтесь Диль, впитывайте бесценный жизненный опыт. Я вас навещать не буду, это технически сложно и очень опасно, так что — до встречи в Белодолске. Обниматься будем, или мы уже достаточно взрослые, чтобы тратить время на такую ерунду?

Дети попа́дали с верхних полок как спелые яблочки и повисли у меня на шее.

— Па-а-ап!

— Да, Валера?

— А дедушка Эмиль правда хочет тебя убить?

— Валера, дедушка Эмиль — тролль, лжец и на этом пока всё. Вам он наврал одно, мне другое, Кильке третье. Что им руководит в действительности, может, даже он сам не знает.

— Мы к нему больше не пойдём, — сказала в друге ухо Саша. — Честное слово!

— Слово аристократов! — подтвердил Валера.

— Мудрое решение, дети мои. Благодарю вас. Ну, всё, мне пора побеждать демона.

— Папа, а ты расскажешь потом?

— Я? Нет, мне лениво будет. Тётя Натали книжку напишет — прочитаете. Всё, действительно пора! Слушайте мой отцовский наказ: в поезде сильно не лапсердачить! Ведите себя прилично, читайте книжки, ведите философские беседы. Отбой в десять вечера по белодолскому времени. Любите и цените друг друга, это самое главное, а для всего остального есть Диль. До встречи, дети!

— Пока, папа!

Я сжал в кулаке один из треклятых амулетов профессора Сицкого и сказал:

— Сад господина Зиновьева! Рядом со статуей леди Годивы.

У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку — развязка будет страшной и кровавой.

Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.

Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг — там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются — пойди угадай.

Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел — к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что — с богом!

Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И — пошёл к хорошо знакомому крыльцу.

Печальный одноглазый дворецкий отворил практически сразу, будто ждал под дверью.

— Здравствуйте, господин Соровский, о вас доло…

— Я сам, не утруждайтесь. Мне, пожалуйста, чашку кофе и что там на завтрак? Да, не важно, несите. Или обед? Я в этих часовых поясах совершенно запутался, в общем, подавайте, уверен, всё очень вкусное.

— Саша!!! — послышалось из недр дома.

И сразу же — топот ног.

Выскочила, вся растрёпанная, глаза горят сквозь очки. На миг показалось, что передо мной снова та самая восемнадцатилетняя девчонка, которая постоянно на меня фыркала и бесила до невероятности, словно и недели не прошло. Только очки немного сбили меня с толку.

Подлетела, обняла, если можно так назвать — буквально на руки запрыгнула.

— Дорогая, я тоже очень рад тебя видеть, но мы таки в гостях.

— Плевать, — шепнула Танька мне на ухо. — Ты вернулся.

— Ты сомневалась?

— Никогда!

Вздыхающий дворецкий уполз — вероятно, пробивать завтрак. Танька чуть успокоилась, слезла с меня на пол, схватила за руку.

— А дети? Они…

— С детьми всё хорошо, едут в поезде из Владивостока домой. Ты куда⁈

Услышав о поезде, Танька побледнела и затеяла падать в обморок. Пришлось ловить.

— Какой поезд? Саша, это же безумие! Они не вернутся прежними!

— Ну разумеется, не вернутся. Человек — это процесс, в основе его — постоянные перемены. Все мы меняемся, оставаясь при этом собой. Все мы взрослеем… к сожалению или к счастью. Ладно, давай к делам насущным. Докладывай обстановку, а лучше показывай.

Вся обстановка была сосредоточена в столовой и представляла собой следующую картину. За столом сидел одинокий Зиновьев и плакал, обхватив голову руками. В правой руке он держал револьвер Серебрякова. Возле стены сидела тульпа и сосредоточенно что-то вязала, сдвинув брови и явно впервые орудуя спицами. У противоположной стены, на четырёх составленных вместе стульях спал Серебряков в таких же, как у Таньки, очках, сжимая в правой, опущенной к полу руке палку копчёной колбасы. Видимо, во сне это был револьвер.

— Наверное, не стоит даже и спрашивать, — сказал я, окинув взглядом поле битвы не пойми чего непонятно с чем.

— У Вадима Игоревича сложный жизненный период, — сказала Танька, устало махнув рукой. — Он ищет смысл жизни, а потому ночь не спал, а к утру чем-то преисполнился, но всё забыл. Сфера Семёновна учится вязать. Что же до Эмиля Германовича, то он, кажется, совершенно упал духом.

Зиновьев поднял голову и уставился на меня заплаканными глазами.

— Ты! — заорал он. — Ты похитил моего Кильку! Мало тебе того кошмара и тех унижений, которым ты меня подверг?

— Это он про меня так отзывается, — сказала тульпа. — А какая была любовь… Да, не осталось мужчин в наше время.

Зиновьев наставил на меня револьвер и взвёл курок.