Дача наша находилась неподалёку от достопамятной лаборатории господина Сицкого. Оттуда я и начал поиски означенного гражданина ещё ночью. Минут десять стучал, потом беспардоннейшим образом сломал дверь и вошёл внутрь. Было пусто.

— А ведь мог бы и жить на работе, — буркнул я и сел за стол.

Посмотрел на торрель, который всё это время сжимал в руке. Он всё ещё слабо мерцал, что говорило о том, что не успел зарядиться даже на один Мережковский.

Всё-таки к фамильярам легко привыкнуть, а потом без них как без рук. Все амулеты, включая торрель, Диль заряжала на раз. Пафнутий возился дольше, но тоже справлялся. Заправлять же их собственной энергией — дело долгое и тухлое, мало кто этим занимался, если обстоятельства не вынуждали. Нас вот вынудили. Я потратил весь заряд на то, чтобы выяснить, где близнецы. Потом потратил две минуты на то, чтобы перестать по этому поводу офигевать.

Ну, Сицкий. Ну, зараза! Вот как специально пришёл, сукин сын. Сидел бы себе ровно, изобретал всякие полезные штуки — нет! Ему обязательно надо прийти побахвалиться. К единственному в мире человеку, на которого это не действует совершенно, но которому можно при этом невзначай нагадить. Всё-таки прав был товарищ Сталин, когда собирал подобных личностей в шарашках, где они и работали под присмотром. Господи, до чего я докатился в мыслях своих! Впрочем, имею право нести ерунду, у меня дети пропали, я на нервах.

Принялся обыскивать «теремок» в надежде обнаружить один из тех самых амулетов. Обшарил все комоды, ящики стола, полки, но нигде не находил ничего, за исключением канцелярских принадлежностей. Не было даже сейфа.

И не было возможности воспользоваться магией Ананке — ведь меня тогда сразу запихают в тюрьму. Я не мог даже получить разрешение у Елизаветы Касторовны — мне некого было к ней отправить. Диль исчезла. И я даже представить боялся, что за сила могла скрутить мою фамильярку так, что она оказалась вне зоны доступа. Как эта сила обошлась с моими детьми? Я их вообще увижу ещё?..

— Сицкий, где ты от меня прячешься? — спросил я теремок. — Дай знак, намекни! Обещаю, я убью тебя быстро.

Теремок хранил молчание. Я продолжил поиски, не придумав ничего более оригинального. Повезло мне в кухне. Там на стене, пожелтевший от времени, висел прикнопленный листок со списком сотрудников, имеющих ключи от лаборатории. Что особенно ценно — с адресами. Сицкий возглавлял список.

— Аве, — сказал я списку и вышел на улицу.

Несмотря на этот лучик света, у меня оставалось неприятное ощущение, будто какие-то тёмные силы окружили меня и смыкают кольцо всё теснее. Как будто кто-то специально прописал сценарий. Выжить меня из дома — есть. Загнать за город — есть. Похитить близнецов — есть. Отобрать фамильяров — есть. И вот, пожалуйста. Адрес найден, а как туда попасть — загадка. Для меня. Я привык все вопросы решать через фамильяра.

Впрочем, станция тут имелась. Туда я и направился, и сонный хозяин, не сразу сообразив, что мне надо, порадовал тем, что лошадёнка существует, и даже кучер, правда, он не совсем трезв.

Кучер на поверку оказался в дымину пьяным, однако проснулся и искреннейшим образом проникся моей необходимостью. Он даже сел было за поводья, однако едва мы выехали со двора, я предложил ему поменяться.

— Добро, коли так, барин, — покладисто согласился мужик и перебазировался в телегу.

Ну да, это была телега, не крытый экипаж.

Я тряхнул поводьями, лошадь, фыркнув пошла в сторону города. Мои надежды на то, что кучер уснёт, не оправдались. Он перешёл к стадии «а поговорить?»

— А что, барин, правду бают, что скоро люди будут мгновенно оказываться где захотят?

— Правду, — буркнул я. — Некоторые уже оказываются… Чёрт-те где.

— Сам-то я малограмотен, а вот мужики, что газеты читают, бают, да… Заходишь в будочку, как в нужник, щёлкнул пальцами — и хоть в другом городе. Хоть в другой стране… Но в такой же будочке. Так и вся наша жизнь, барин. Хоть ты куды, а всё одно в той же будочке сидишь, будто бы в сортире.

Я покосился через плечо, немного удивившись такому напору философии. Ларчик открывался очень просто: у кучера в руках невесть откуда появилась бутылка.

— Работа у нас и без того нелёгкая, — сказал он, отхлебнув немного истины. — Сам видишь, убиваемся, просто ведь убиваемся!

— Вижу, да.

— За копейки здоровье гробим. Вот Макар, например, давешней зимой уснул на лошади — и помер. Так барин, которого вёз, ещё и возмущался, что недовёз. Ничего человеческого в людях. Ты-то хороший человек, по тебе сразу видно, что с пониманием. А Макар разве виноват? Когда холодно, для сугреву обязательно надо потребить, иначе смерть. Вот он и потребил… И всё равно смерть. Сидишь ты, значит, в сортирной будке этой, а кругом смерть. Сиди, значит, и своё дерьмо нюхай всю жизнь. А как помрёшь — так туда, в дыру и провалишься с концами. Что наша жизнь, эх! — И сзади послышались бульканья.

Дальше кучер запел и пел долго, фальшиво, с удовольствием, забывая слова и осуществляя бесшовные переходы с одной песни на другую в духе «ой, мороз-мороз, не морозь меня, ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я за то люблю Ивана, что головушка кудрява».

Потом немного помолчал и уже перед самым городом сообщил доверительным тоном:

— Порежу я его.

— Кого?

— Учёного этого. Который людей всех в сортиры загоняет. Вот увижу — и порежу.

— Аминь, брат.

— За тебя, барин. Барин, который мужика братом называет, это всем баринам барин, вот как.

И добулькал то, что было в бутылке. Ради его же блага я надеялся, что там хотя бы вино. Потому как если он с таким энтузиазмом хлещет самогонку, я до города труп довезу. А там ещё Сицкого убивать. Боюсь, даже Фадей Фадеевич при всём желании меня при таких обстоятельствах не спасёт. Максимум — священника обеспечит.

Светало, когда мы достигли нужного адреса. Сицкий не был бы Сицким, если бы не отличился и тут. Дом представлял собой серый куб, стоящий совершенно отдельно от остальных домов, от которых его отделял с одной стороны овраг, с другой что-то вроде скверика. Слава богу хоть подъехать было можно.

Мой пассажир к тому моменту достиг истинного просветления. Он лежал в телеге, затылком на бортике и смотрел в небо. Губы его шевелились. Спрыгнув, я подошёл ближе и прислушался.

— Великое… Великое мастерство сие есмь. Звёзды создать, да полыхали чтоб, как сердца людские… Великое искусство — звёзды.

Я посмотрел в небо, уже идеально голубое, на котором не было видно ни одной звезды, и вздохнул. Похлопал мужика по плечу, на что тот не обратил никакого внимания.

У дома Сицкого не было ни калитки, ни участка. Я подошёл к этому серому кубу и постучал в дверь. Послышались шаги, распахнулась дверь, и я обнаружил… Сицкого. Он с удивлением смотрел на меня из недр огромного халата.

— Вы⁈

— Я, Невелим Диаконович. А что же вы, прислуги не держите?

— Не терплю посторонних людей в доме, всё предпочитаю делать сам.

— Похвально. А подскажите, вам за распространение тех самых амулетов какая-нибудь статья полагается?

— Разумеется, полагается. Уголовная, с лишением всех регалий. Поэтому даже и не надейтесь…

— А мои дети сейчас во Владивостоке.

— В… Дети? В чём⁈

Сзади послышались малоприятные звуки. Сицкий уставился туда, а я не стал утруждать себя поворотом головы. И так было понятно, что кучер блюёт с телеги. Хорошо ещё если не в телегу.

— Во Владивостоке, — повторил я. — Вот такое чудесное перемещение. Только что были тут, и вдруг — бах! — во Владивостоке. Варианта два, Невелим Диаконович. Либо уголовка с лишением всех регалий, либо мы с вами что-то придумываем и придумываем быстро. Впрочем, есть ещё и третий вариант. Мой друг и коллега сейчас закончит йогическую процедуру очищения организма и зарежет вас. А я буду вас держать и сочувствовать ему всей душой. Полагаю, вы уже сделали свой выбор?

После семи лет жизни в магическом мире у меня сложилось обманчивое впечатление, что я уже готов ко всему. Оказалось, ещё есть к чему привыкать. Мгновенное перемещение в пространстве повлекло за собой головокружение, дезориентацию и тошноту. Я пошатнулся, Сицкий вовсе чуть не упал. Кроме того, на нас обрушились одновременно ветер, крики чаек, чьи-то голоса, запах морских водорослей.