— Вы сошли с ума. — Я встал и обозначил лёгкий поклон. — Больше нам не о чем разговаривать. Честь имею.

Мне оставалось три шага до двери, когда он меня окликнул.

— Ваше сиятельство!

И послышалось поскрипывание.

Я обернулся и понял, на что намекал Килька, и чего я не заметил сразу. Зиновьев, прилагая, судя по виду, титанические усилия, крутил колёса инвалидного кресла, в котором и сидел. Он не мог ходить.

Запоздало дошёл до меня намёк Кильки. Ну да, Люцифер, вмёрзший по пояс в лёд, и прикованный к креслу Зиновьев… Тонко, весьма.

— Александр Николаевич… До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье.

— Не берите в голову, никуда он не уйдёт, проработает ещё лет десять, как миленький.

— Вы это о чём? — нахмурился Зиновьев.

— А вы о чём?

— О метеорите, разумеется.

— Ах, метеорит… И что вы имеете мне сказать про метеорит?

— Ничего. Просто если у вас сложности с новым жильём, вы всегда можете отправить своих детей ко мне. Уверяю, здесь они найдут такие условия, что не захотят возвращаться.

Хотелось по-простому, бесцеремонно заржать, но я заставил себя дождаться, пока заржёт Зиновьев. Сипло засмеётся, полагая, будто это звучит величественно и угрожающе.

— Благодарю вас, приму во внимание. До свидания!

Я покинул библиотеку. Потом, всё ещё в напряжении, вышел в тот бестолковый зал с балконом, и лишь там позволил себе выдохнуть.

— Теперь вы понимаете мои опасения, Александр Николаевич?

Я вздрогнул, повернулся. Тульпа стояла справа от двери, видимо, поджидая меня.

— Что ты с ним сделала, дьявольское создание?

— Я создание человека, Александр Николаевич. Не стоит приписывать инфернальным силам своих заслуг. Сделала — то, что единственное только и могла. Иссушила его, выпила, измотала. Вы были правы тогда: это — удивительный человек. Пищи в нём хватило на годы, тогда как любой другой продержался бы не дольше недели. Но всему приходит конец. О да, он и сейчас ещё силён, не сломался, не прогнулся, хотя я всё чаще вижу в его глазах это беззащитное чувство, это желание, едва ли не мольбу, чтобы я просто улыбнулась, обняла его, погладила по голове… Но всякий раз, когда я соберусь нанести удар туда — он закрывается и встречает мою атаку контрвыпадом. Это по-прежнему занимает меня, но, думаю, вы видите, что долго так продолжаться не может.

— А как насчёт сбавить напор?

— Тогда я стану выглядеть хуже него, и неизвестно, кто из нас первым шагнёт в объятия тьмы. Ну же, ваше сиятельство! Я не виновата в том, что была создана такой. Проявите милосердие!

— Знаешь, что? Мне кажется, что я уже достаточно был милосердным. Этот полоумный старик пытается отбить у меня детей, что хоть и смешно, однако раздражает. Ты почти сожрала его и теперь хочешь, чтобы я подыскал тебе ещё кормёжки. А может, лучше нам всей семьёй уехать в отпуск куда-нибудь, скажем, на год? А когда вернёмся, здесь уже никого не будет. Останется продезинфецировать и открыть, скажем, музей. Или общественную библиотеку. Дом культуры, я не знаю…

— Накручиваете себя, а на самом деле ничего такого не чувствуете.

— Я уже в том возрасте, когда можно себе позволить не руководствоваться чувствами.

— И всё же — прислушайтесь к ним. — Тульпа самым наглым образом прикоснулась к моему плечу. — Признайте, что пять лет назад вы приняли решение, которое лишь отсрочило решение проблемы. И знали об этом уже тогда. Пришёл час исправлять ошибки.

Визит не занял часа. Когда я вышел за ворота, извозчик обнаружился неподалёку — спал на козлах, низко надвинув шляпу на глаза. Я хлопнул его по коленке, тот встрепенулся.

— А⁈ А, барин… Куда теперь?

— Давай к дому Соровских.

— Это куда каменюка упала?

— Нет! А впрочем… Да, давай туда. Там посмотрим.

— Барин?

— Ну?

— А тут что, живёт кто-то? Сколько проезжал — как будто пустой дом стоит. Аж жуть разбирает.

— Живут, — поморщился я. — Если можно назвать такое жизнью. Поехали.

Пока ехали, я немного успокоил взвинченную нервную систему. Ситуация, конечно, сложилась… И что с ней делать — совершенно непонятно.

— Диль! — позвал я.

— Да, хозяин? — появилась рядом фамильярка.

— Насколько ты погружена в ситуацию с Зиновьевым?

— Эм… Твои дети были у него в гостях, призванные магией Ананке?

— Неглубоко… Ладно, слушай.

Я рассказал обо всём, что видел и слышал. Диль внимательно выслушала и пожала плечами:

— Так что тебя беспокоит, хозяин? Скоро всё само уладится. Детей он не отобьёт, как бы ни старался. Разве что пропишет это на бумаге и сожжёт… Но он только чтобы залучить их к себе один раз потратил столько энергии, что к тебе упал метеорит. Любовь будет стоить ещё дороже, особенно затмевающая любовь к родителям.

— Да я за эту сторону не переживаю. Мне грустно оттого, что я собственноручно устроил токсичные созависимые отношения, которые вот-вот приведут к трагической развязке. И пусть оба участника этих отношений не вызывают у меня симпатий, и так им обоим и надо, но… За всё время, что я… тут… ещё никто не был наказан столь страшно и безнадёжно. Мне не нравится.

— А Назимов?

— А что Назимов? — Я пожал плечами, вспомнив оскандалившегося ректора академии на Побережной.

— Он так и сидит в тюрьме.

— Ну так он себе честно наскрёб и честно сидит. И у него там каждый день миллион шансов увидеть Бога. А у Зиновьева таких шансов нет, он погребён в себе. У тульпы их и вовсе никогда не было…

Диль с минуту молчала, потом тихо произнесла:

— Хозяин, ты позволишь мне высказать правдивую, но неприятную вещь?

— Валяй.

— Когда любую проблему можно решить так, чтобы все остались, в целом, счастливы, а негодяи получили по заслугам и их не было жалко — это называется «детство». Чтобы повзрослеть, необходимо принять, что не каждому дано, как ты говоришь, «увидеть Бога». И даже не всем нужно…

— Хочешь сказать, что у нас меняется жанр?

— Может быть. Всё когда-то меняется. Даже мы, фамильяры, не остаёмся неизменными.

— Грустно как-то.

— Что поделаешь.

— Вот я тебя и вызвал, чтобы ты прикинула, что можно поделать. Может, изъять тульпу и вернуть в тюрьму?

— И сколько проживёт человек, у которого отобрали то единственное, что он любил?

— Да что ж такое…

— Не всё заканчивается хорошо, хозяин. Не всё можно спасти.

— Давай поспорим.

— Со мной⁈

— Угу. На выходной. Я ставлю на то, что в итоге эта ситуация разрешится максимально позитивно каким-то совершенно неожиданным образом, и не надо будет никого жалеть.

— Неделя выходных, — подумав, предложила Диль.

— Неделя так неделя. А что получу я?

— Ты не выиграешь, хозяин…

— И всё же?

— Что я могу предложить? Я и так в полном твоём распоряжении.

— Будешь неделю ходить с хвостом и ушками и в каждой фразе употреблять «ня».

— Хозяин! Это совершенно не вписывается в мой стиль и образ!

— Но ты ведь ничем не рискуешь?

— Да, но… Но зачем тебе такая дикая фантазия?

— Сам не знаю. Но, может, это будет весело…

Тут экипаж остановился, и кучер крикнул:

— Приехали, барин! Экая тут оказия!

Перед тем как выйти, я выглянул в окно, и у меня отвисла челюсть.

Призраки зря времени не теряли…

Шесть лет. Шесть прекрасных, можно даже сказать, тучных лет мы прожили в этом доме. Полюбили его всем сердцем… Или сердцами? Пусть будет душами. Душа ведь всяко главнее сердца.

И вот теперь я стоял перед ним и понимал: это конец дома. Конец эпохи. Второй раз в эту реку войти не получится. Даже если мы сумеем устранить призраков, дом уже не станет прежним как минимум в моих глазах, видевших весь этот кошмар, места которому не должно быть под солнцем человеческим.

Наша с Танькой кровать стояла на крыше. Разорванный матрас растянулся на заборе. На газоне перед домом, по ощущениям, стадо слонов устроило чаепитие в честь успешного окончания какой-то слоновьей школы. Вся посуда — разумеется, побитая, — валялась тут.