— Приехали, барин!
Я тряхнул головой, сбрасывая сонливость, зевнул, потянулся и вышел из экипажа. Заплатил извозчику.
— Многовато, — заметил тот.
— Не уезжай далеко, подожди часик. Если не выйду — езжай к Серебрякову, должен знать. Скажи ему, что с Соровским какая-то беда, пусть разбирается.
Извозчик ещё раз подбросил на ладони монеты, всё посчитал и кивнул. Я направился к воротам, которые так и стояли открытыми.
Дверь отворил уже знакомый дворецкий. Совершенно не удивился моему визиту.
— Господин Зиновьев не принимает уже давно, — сказал он в ответ на высказанное мною пожелание.
— Будьте любезны, передайте господину Зиновьеву, что граф Соровский настаивает. И что если желание графа Соровского не будет удовлетворено, господину Зиновьеву придётся иметь дело с последствиями, масштаб которых он легко может себе вообразить. И на очевидный глупый вопрос, который может задать господин Зиновьев, могу дать категорический ответ: да, это именно угроза.
Дворецкий помрачнел.
— Прошу вас обождать в гостиной.
— Охотно. Не беспокойтесь на мой счёт, я знаю, где гостиная.
Я сел в кресло в пустой гостиной. Дворецкий ушёл докладывать. Но посидеть в одиночестве мне не дали. Передо мной тут же появился Килька. Он воровато огляделся и зашептал:
— Господин Соровский, я хожу в опасной близости от нарушения прямого приказания моего хозяина, что повлияет на меня самым пагубным образом, иными словами, попросту развоплотит.
— Скверно, — посочувствовал я. — А оно того стоит?
— Я стараюсь не переступать черту. Но не пускайте сюда детей, умоляю!
— Кирилл Умоляевич, вы же не предполагаете, что я благословляю эти визиты?
— Н-нет… Но я призываю вас проявить больше рвения в их ограничении.
— Вот как раз именно поэтому я здесь. Моя — крайне непопулярная, разумеется, — логика заключается вот в чём. Проблему надо решать там, где находится её источник, а не там, где как будто бы проще. Мои дети — свободные люди, аристократы, на минуточку. Этот мир принадлежит им. Я не опущусь до неработающих запретов, которые лишь растратят мои энергетические ресурсы и меня же превратят в посмешище, не достигнув более никакой цели. Нет, я пойду туда, где сложно, и решу проблему радикально.
Килька в задумчивости несколько раз переместил голову от левого плеча к правому и обратно.
— Однако мой хозяин тоже аристократ…
— Да кто бы спорил. Вот два аристократа уж как-нибудь да разберутся в ситуации, хотелось бы верить.
— Мне бы тоже хотелось верить, что более я не повезу ваших детей в этот дом. Вы уж постарайтесь, Александр Николаевич. Во имя моей любви к Диль!
— Вот именно ваша любовь к Диль и ведёт меня как сегодня, так и по жизни.
— Благодарю. Вы такой чуткий и понимающий хозяин… Жаль, что не мой.
Тут вернулся дворецкий.
— Александр Николаевич, вас просят.
— Ну, если просят, не буду отказывать. — Я поднялся. — Веди меня, Вергилий, к Люциферу, вмёрзшему в лёд.
Дворецкий ничего не понял, но повёл. А вот Килька усмехнулся.
— Ваши шутки, Александр Николаевич, порой нечаянно преодолевают некий принципиально качественный уровень… Впрочем, сами увидите.
Мы поднялись на второй этаж. Я здесь ранее не бывал, но столько раз слышал, что обстановка казалась знакомой. Вот этот никчемушний зал для размышлений, вот балкон, на котором, наверное, до сих пор стоит мина с отключенным детонатором — чемодан золота. Дворецкий повёл меня направо. Одна дверь, другая — и мы входим в библиотеку.
Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы у него не было самой лучшей библиотеки как минимум в Белодолске. Помещение размером с гостиную, шкафы под самый потолок, да плюс ещё некоторое количество этажерок — не то с новинками, не то просто с особо любимыми изданиями.
Увидев человека, сидящего за столом, я остановился и моргнул. Видение не рассеивалось.
— Граф Соровский, — тихо сообщил дворецкий и вышел, оставив нас наедине.
Человек опустил на стол книгу и поднял на меня взгляд запавших глаз. Передо мной сидел глубокий старик. Я бы дал ему лет девяносто навскидку. Ну, если прям очень сильно постараться, сделать над собой усилие, захотеть увидеть то, чего нет, то восемьдесят. В изборождённом морщинами лице с трудом угадывались зиновьевские черты.
— Здравствуйте, Александр Николаевич, — произнёс сиплый голос.
— Так вот ты какой, дедушка Эмиль, — нашёл я силы высказаться хоть как-то.
Зиновьев развёл сухими морщинистыми трясущимися руками и тяжело вдохнул.
— Килька!
— Да, хозяин?
— Минеральной воды. Спроси у графа, чего он хочет.
Килька вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой. Килька исчез и появился с бокалом шипучки.
Не дожидаясь приглашения, я отодвинул один из стульев и сел напротив Зиновьева. Тот, пригубив напитка, заменившего шампанское, усмехнулся.
— Минувшей ночью, Александр Николаевич, на этом самом месте сидел ваш сын.
— Приятно, что вы сами перешли к делу, Эмиль Германович. Прежде чем я прибегну к угрозам и ультиматумам, хотелось бы хоть в самых общих чертах понять: вам мои дети — зачем? К чему этот читательский клуб?
Улыбка Зиновьева выглядела удручающе. Она вызывала в памяти бессмертную классику, стихотворение, заканчивающееся строчкой: «Дедушка старый, ему всё равно». Чем вообще можно грозить человеку, который, судя по внешнему виду, стоит в могиле сразу двумя ногами и просто опирается локтями о её край, бросая последний взгляд на окружающий мир?..
— Вы могли бы и догадаться, — просипел он. — Глядя на то как охотно ваши дети бегут ко мне…
— Да, я знаю, что такое магия Ананке. И вы знаете, что такое магия Ананке. И вообще, за прошедшие пять лет, магия Ананке перестала быть таким уж страшным жупелом.
Это, кстати, действительно было так. С тех пор как я деанонизировался перед Елизаветой Касторовной, у нас не было выбора. Танька носила детей к Хранительнице озера, и та закономерно обнаружила у обоих близнецов дар Ананке. Об этом необходимо было сообщить — и мы сообщили. Соответственно о том, чтобы впоследствии обучать близнецов в обычной академии на факультете, скажем, стихийной магии, не могло быть и речи. Им уготована совсем другая судьба. И, разумеется, сделать из этого тайну было невозможно. Так что — да, общество обо всём узнало, и общество это пережило.
Зиновьев дёрнулся от неудовольствия. Это движение было мне хорошо знакомо, оно возникало всякий раз, когда Зиновьева тыкали носом в то, что он ведёт нечестную игру и пытается этого не замечать.
— Это лишь в первый раз их призвала магия Ананке. Потом… они приходили сами.
— И что?
— Что?
— Да: что? Что из этого? Я спросил, зачем они вам.
— А вы не понимаете?
— Право, меня начинает утомлять этот разговор…
— Александр Николаевич… Вы удивляете меня. Мы заключили пакт, но это не значит, что война закончена. Я ведь сказал, что она продолжится, но другими методами, не сопряжёнными с прямым нанесением вреда. Ваши дети подросли, и теперь я сделаю так, чтобы они любили меня больше, чем вас. Вы будете смотреть, как они рвутся ко мне, какими счастливыми возвращаются, как говорят обо мне и только обо мне. И будете понимать, что я победил. Ваши собственные дети…
— Ты больной? — перебил я, заодно перейдя на «ты». — Нет, я вижу, что ты определённо не воплощение здоровья, но речь про голову. Ты серьёзно хочешь настроить моих детей против меня?
— Смените тон, господин Соровский, вы унижаете себя, — нахмурился Зиновьев. — Разве я сказал, что собираюсь настроить детей против? Нет. Речь идёт исключительно о том, чтобы отобрать у вас их любовь. Я стану в их жизнях тем, чем никогда не станете вы. И меня они будут вспоминать с благодарностью, когда я уйду. Может быть, вам и достанется Белодолск, даже весь мир… Но ваши дети будут принадлежать мне. С их ведома и их же любезного согласия.
Мне было трудно сменить тон просто потому, что я лишился дара речи. В голове тоже было феерически пусто. Зиновьев говорил совершенно серьёзно. Этот разваливающийся на части старик продолжал вести войну. Он искренне верил, что сумеет меня достать, зацепить, уязвить… И я мог бы сейчас разнести его в пух и прах. Высмеять. Предложить ему вовсе переехать к нам, если ему того хочется. Но… я не мог. Этот человек, похоже, мог жить лишь в состоянии войны за первое место, пусть даже это будет место в глазах двух детей. Если я у него отберу эту мелочь — он же вовсе развалится. Ну нет у человека больше ничего, не на что опереться в жизни. Выбить у него из-под ног эту шаткую табуретку? Как-то нога не поднимается. Чёрт, ну почему я настолько добр и сентиментален? Главное ему этой доброты с сентиментальностью не показывать — сломается. Как бы так изобразить, что я действительно обеспокоен, что боюсь его победы… Нет, увы, столько актёрского таланта я в себе не наскребу. Одно, впрочем, очевидно: валить отсюда надо. Чем скорее — тем лучше.
