— Вас не касается моя одежда.

— Что если мы прямо оттуда будем переноситься домой?

— Полагаю, я смогу перенестись.

— Невелим Диаконович, давайте называть вещи своими именами: у вас срыв и серьёзный.

— И виноваты в этом вы! — Чёрный палец гориллы ткнулся мне в грудь. — Вы! В той же мере, в которой я виноват в случившемся с вашими детьми!

— Очень хорошо, значит, мы квиты.

— Никакие мы с вами не квиты, даже не надейтесь! Мне потребуется длительная работа с психиатром, чтобы научиться вновь чувствовать себя человеком…

— Да бросьте. Вытащим мы вас из Небытия, как уже вытаскивали.

— Я не желаю прибегать к вашей помощи! Вы мне отвратительны! И становитесь отвратительней с каждым днём!

— Невелим Диаконович, ответьте мне на такой раздражающий вопрос: вы зачем вообще ко мне пришли той ночью, если я настолько вам ненавистен? Это даже не личное, мне просто интересно понять психологию хейтера. Вот когда мне что-то — или кто-то — не нравится, я стараюсь от этого держаться подальше. Но что заставляет человека таскаться повсюду за объектом ненависти и бухтеть, бухтеть, бухтеть? Хотите узнать мою теорию на этот счёт?

— Не желаю. Теории могут выдвигать учёные, а вы — обыкновенный вертопрах! Избавьте меня от своих бредней!

— Не избавлю. Так вот, моя теория: люди не ненавидят, а завидуют. Да, чёрной-пречёрной, но — завистью.

— Вы безумны! По-вашему, я вам завидую⁈

— Именно так.

— Чему? Тому, как вы, ничего не смысля в науке…

— Да, да, именно так, Невелим Диаконович! Тому, как я, ничего не смысля в науке, обладаю именем существенно более известным, чем ваше. Тому, что, как бы я ни противился, но изобретение, которое делите вы с Прощелыгиным, молва приписывает мне. Возможно, тому, что у меня есть семья, возможно, тому, что я молод — не знаю. Но если вы как следует заглянете внутрь своего обезьяньего сердца, вы найдёте там глухую обиду на Творца за то, что он облагодетельствовал меня за ваш счёт. Вот и всё. Потому вы и притащились ко мне, подспудно желая, чтобы я всё это признал. Признал, что вы куда более достойны, что я получаю все свои блага незаслуженно. Только вот одна беда: вы понятия не имеете, что делать, когда я это признаю, когда склоню перед вами голову и повинюсь. Ведь ничего, ровным счётом ничего не изменится. Вы останетесь собой, я — собой. Что тогда случится с вами?

Мне казалось, горилла собирается броситься на меня и вцепиться в горло. На всякий случай я приготовился отшвырнуть её обратно толчком воздуха. Однако Невелим Диаконович сдержался.

— Всё, что вы сейчас сказали — бред несмышлёныша, начитавшегося дешёвых книжек с претензией на понимание человеческой психологии. Слышать это человеку с моим опытом попросту смешно. Было бы. Если бы я был склонен отнестись с юмором к этой ситуации торжествующего невежества…

— Вы правы, Невелим Диаконович. Я — невежда и невежа, я во всех отношениях хуже вас, и все те блага, которыми я обладаю, пролились на мою голову незаслуженно.

Я с любопытством смотрел на собеседника, гадая, что он будет делать. К сожалению, собеседником была горилла, и мне было сложно по мимике судить о её эмоциях. Одно мог сказать точно: горилла зависла. Она долго смотрела на меня чёрными блестящими глазами и глубоко дышала.

— Вот видите, — пожал я плечами.

Но тут противник, который уже казался поверженным, перешёл во внезапную контратаку.

— Позвольте спросить, Александр Николаевич, зачем вы взяли меня с собой?

— Потому что вы можете летать…

— Бред. Бред. Бред. Вы можете летать сами, если пожелаете. Вы — стихийник. Ваша супруга — стихийница. Вы могли просто взять у меня амулетов и перемещаться, куда хотите. Вы могли обратиться к кому-нибудь из студентов или преподавателей-анимагов, чьё общество вам не противно. Вы же вытащили во Владивосток меня. Вы не хотите в это погружаться, и я возьму сей труд на себя, памятуя об аналогичной услуге, которую вы оказали мне. Вам невыносима мысль, что кто-то, пусть даже шапочно с вами знакомый, несчастлив. Вы всем норовите помогать. При этом проблемы людей придумываете сами, выбирая те, которые вам худо-бедно по силам решить. Делаете вы это от доброты душевной? О, нет! Для того, чтобы вас любили, Александр Николаевич. Вам комфортно, когда к вам все относятся по-доброму, и вы всеми силами создаёте себе такой плюшевый мирок. Во мне вы увидели одиночество и вытащили меня в это путешествие, полагая, что оно превратит нас в друзей. Какое достижение для графа Соровского — подружиться с нелюдимым и одиноким профессором Сицким! Несчастным стариком, единственная глупая и нелепая радость которого — прийти среди ночи покуражиться достижением, предпосылку к которому вы же ему и кинули с барского плеча. Не врите себе, Александр Николаевич. Теперь, когда вы понимаете, что в результате ваших действий я вновь сорвался в бездны зоопсихоза, вы места себе не найдёте. В ваших нездоровых фантазиях вы меня спасаете, и мы становимся друзьями. Но этого не будет. И вы утратите здоровый сон. Что же касается меня, то мне нравится быть собой. Я уже немолод, и почему бы мне не прожить остаток жизни так, как я хочу, не оглядываясь на вас и вам подобных, из которых состоит общество? Жалких, зависимых, бесконечно врущих себе невзрослеющих детей. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

Я молчал. Молчал и Сицкий. Как два умных взрослых человека, мы поссорились посреди длинной поездки и теперь считали мгновения до её окончания. Мгновений накапало ещё на час, спустя который я увидел в окне колоссальную деревянную стену, опоясывающую крепость.

Выяснилось, что извозчик взял столь большие деньги даже не из-за расстояния, а потому, что понимал: ему придётся в этой крепости заночевать с лошадьми.

— Не любят их у нас, боятся, — сказал он, разминая кости перед воротами. — А мне просто деньги очень нужны, вот и думаю — рискну. Сами-то назад — завтра? Или как?

— Да посмотрим сначала, как вообще дела обстоят.

— Справедливо…

А дела обстояли достаточно странно. Ворота были приоткрыты. Я просунул голову внутрь и присвистнул. Кажется, мы пришли в самый подходящий момент. Посреди пустого пространства в землю были вкопаны три столба. К первому привязана Диль, ко второму — енот, а кто был привязан к третьему — сказать было сложно. Третий горел. Перед ним стоял, выкрикивая слова на неизвестном языке, некий неустановленный джентльмен в чёрном цилиндре.

От мертвецов до города и обратно ходил поезд. Не то чтобы специально ради этих ребят устроили железнодорожную ветку, нет. Дорога была по умолчанию, длинная, хорошая, та самая, по которой, собственно, во Владивосток и можно было приехать. Вдоль этой дороги и раздавались участки, которые никто особо не брал, ибо бросить всё и отправиться возделывать целину, регулярно отчитываясь об успехах в надзорные органы, дураков мало.

Пять лет назад мертвецам сгоряча наврали, что устроят железнодорожную станцию, по факту ничего не устроили, и чтобы попасть к месту службы Михею приходилось ни свет ни заря тащиться к ближайшей, там садиться на поезд, ехать минут сорок и далее либо пешком, либо, если время поджимает, на извозчике добираться до верфи.

Михей, что характерно, не жаловался никогда, ибо обладал ценным умением принимать жизнь такой, какая она есть, и устраиваться в ней с максимально возможным комфортом. Моя школа, что тут скажешь!

Постепенно жизнь менялась. Да, общественная доминанта гласила, что гомункулов не любят и боятся. Но откуда-то ведь взялись у них жёны, мужья? Всё же общество было не совсем однородным, и часть его готова была принимать необычное. Завелись и друзья, в частности — среди проводников и машинистов. Поезд стал сбавлять ход, проезжая мимо поселения гомункулов, и Михей запрыгивал на подножку, хватаясь за руку проводника, который немедленно вёл его в своё купе и поил либо чаем, если дело было утром, либо не чаем, если дело было вечером.