— Он сказал, что очень уважает тебя, — пробормотал потрясённый Валера.

— Врага необходимо уважать, — пожал я плечами. — В противном случае он и врагом считаться не может. Так, комар. Хлопнул и забыл.

Валера почесал комариный укус на руке. Я улыбнулся:

— Ладно. Вы живы, ничего страшного пока как будто бы не случилось. Что вы делали там, в библиотеке?

— Читали, — хором сказали близнецы.

— Что читали?

— Книжку, вслух. Дедушка Эмиль сказал, что у него глаза стали плохо видеть.

Дабы проиллюстрировать тезис, Саша подняла руки, поднесла их к глазам и похлопала пальцами, будто бы длинными ресницами.

— Что за книжка-то? — нахмурился я.

— Гомера на древнегреческом, — отмахнулась Саша. — «Илиаду». Право, причудливый старик. Мне «Илиада» всегда казалась ребячеством, в отличие от «Одиссеи».

— Просто ты девчонка, — возмутился Саша. — В «Илиаде» Гомер показывает войну! А война — мужское дело.

— Дерутся и дерутся. Что может быть в этом интересного, помимо мелодики стиха…

— А «Одиссея» твоя — вовсе нудятина! Едет-едет домой и никак не доедет!

— Да ты!..

— Да у тебя!..

— Да я…

И хором:

— Папа!

— М? — вздрогнул я.

— Что лучше, «Илиада» или «Одиссея»?

— «Батрахомиомахия», разумеется.

Близнецы напустились на общего врага. Я отключил себе слуховые каналы и задумался о том, в каком ужасе живу. Мои пятилетние дети запросто читают на древнегреческом и латинском. Через два года пойдут в гимназию, там подтянут французский и немецкий. Вряд ли я долго смогу скрывать, что существенно уступаю им в плане образования. Интересно, они меня всё равно будут любить после этого?..

Возле дома нас встретили перепуганные Танька и Даринка. Даринка за прошедшие годы неопровержимо выросла. Ростом грозила догнать Таньку, вся как-то постройнела, посерьёзнела и вообще презентовала себя как совершенно взрослую даму. Жить у нас неделю через неделю, впрочем, не перестала. Даже случалось, гостила по две недели, чувствуя в нашем доме больше вольготности, чем под родительским кровом. Охотно занималась с детьми, щедро одаряя их тем, чего мы с Танькой обеспечить никак не могли: строгостью. При этом близнецы её обожали, из чего я делал вывод, что строга Даринка именно там, где надо.

— Ну что, мать года? — приветствовал я супругу, выходя из колесницы. — Как умудрилась детей проморгать?

— Они всё это время были с тобой? — У Татьяны дрожали коленки.

После родов она набрала немного веса — килограмма три. Много по этому поводу паниковала, пока я ей очень убедительно не объяснил, что хватит страдать ерундой. Я наконец-то перестал бояться, что её от меня унесёт ветром. В остальном, к двадцати пяти годам, она мало отличалась от себя восемнадцатилетней. Хотя, глядя на неё, почему-то чувствовалось: повзрослела и сильно.

— Я тебе потом расскажу, где они всё это время были, — ответил я. — Когда ты сидеть будешь.

— Дядя Саша, я не знаю, как это получилось! — затараторила Даринка, схватив близнецов за руки. — Будто наваждение какое-то. Они играли в детской, я их слышала! Потом пошла звать к обеду — а их нет!

— Та-а-ак… — посмотрел я на разом потупившихся близнецов.

— Главное, что мы — семья и любим друг друга, — нерешительно сказал Валера.

— Тут не поспоришь! Что за амулет? Где взяли?

Амулет, как выяснилось, неугомонные близнецы купили в лавке зелий и амулетов. Принцип его действия был мне, как преподавателю, хорошо знаком. Если студент основательно погулял ночью, а пропускать занятие нельзя, то он приходит на занятие спать с открытыми глазами, а рядом кладёт сей амулет. Часа два, а то и три амулет стабильно фиксирует всё, что вокруг него происходит. Затем по первому требованию начинает всё это воспроизводить.

И — нет, это вам не презренный диктофон. Сидя в общежитии, с помощью этого амулета можно получить звуковую картину, идентичную той аудитории, в которой происходила запись. Объёмное звучание, реверберация и всё такое.

Провинившаяся парочка додумалась использовать амулет совершенно иным образом, и это немного пугало. То есть, они активировали его и два-три часа цинично и по-детски играли. Спланированная акция! Преступление, совершённое группой лиц по предварительному сговору!

После позднего обеда я поднялся к себе и произвёл необходимые исследования. А именно — взял старый добрый торрель.

— Зиновьев использовал магию Ананке, чтобы привлечь детей?

— Ganz.

— Вот скотина!

— Ganz.

— Хорошо, что мы с тобой сходимся в этом архиважнейшем вопросе. Он что-то задумал?

— Ganz.

— Это как-то повредит кому-то из Соровских?

— Nicht.

— Торрель, вот бы ты был поумнее… Посложнее, что ли. Можно сделать куклу-чревовещателя, которая будет отвечать словами на мои вопросы?

— Nicht.

В кабинет вошла Танька.

— Саша, как мы их накажем?

— Никак. — Я убрал торрель.

— Что значит, «никак»⁈ Они сбежали бог знает куда на полдня!

— Ну, во-первых, дети есть дети. Им полагается убегать, набивать шишки и познавать мир методом научного тыка. А во-вторых…

Оглушительный взрыв в саду застал врасплох нас обоих, и я не успел сказать, что там, во-вторых, а потом забыл. Наверное, что-то о том, что близнецы не виноваты, что их охмурили магией Ананке…

Ну да, взрыв — и брызнувшие оконные стёкла.

— Серьёзно?.. — спросил я, высунувшись в окно. — Вот прям… прям серьёзно, да? На серьёзных, как говорится, щах? Вы за кого меня дурака держите, а?

Высунуться из окна не составляло ни малейшего труда, поскольку во всём доме (на всей улице, если быть точным) вылетели стёкла. Танька присоединилась ко мне и зависла, не зная, что сказать. Слева, из окна детской, высунулись близнецы и заорали:

— Ух ты-ы-ы!

Внизу появились головы доктора Снуля и Даринки.

Какую-то минуту назад у нас был задний дворик.

Мы его любили. По настроению называли его то задним двориком, то садом. Хотя, объективно, до сада там было далеко. Пара деревьев, непонятный валун… Между деревьями были натянуты верёвки, на которых Настя или Диль развешивали сушиться бельё. В общем, место было достаточно функциональное. Главным образом там играли дети с тех пор как стало возможным послать их в сад, чтобы не мешались.

Теперь же дворика не существовало. Вместо него в земле красовалась внушительных размеров воронка, из середины которой поднимался дым.

— Саша, это что — метеорит?

— Угу…

— Саш…

— У?

— Мы же целых пять лет жили совершенно нормально! Я думала… Думала, всё.

— Ну, видимо, кто-то подумал за нас. По-другому.

За последующие сутки у нас дома перебывало множество людей. Приходили из магической управы, устанавливали свои приборы и сообщили, что дырка отчаянно фонит магией. Какой — не очень понятно, но там явно зашкаливает за тысячу Мережковских.

Приходили из полиции, пообщались с управой и записали, что вины Соровских в случившемся нет.

Приходили все подряд друзья и родственники — убедиться, что с нами всё в порядке, и удивлённо покачать головой. Фёдор Игнатьевич качал особенно долго, а потом сказал:

— Мальчик мой, жизнь столь чудна и непредсказуема… А вы отказываетесь от места ректора.

— Фёдор Игнатьевич, вы сами тут видите какую-то связь?

— Однажды вы повзрослеете и поймёте…

Приходили строители. Заверили меня, что фундамент дома не пострадал, и можно не беспокоиться. Это было самое фантастическое в сложившейся ситуации. Стекольщик грустно качал головой и разводил руками: я оказался уже десятым обратившимся, и пока что он мог лишь снять мерки.

Наконец, приходили все подряд соседи. Озадаченно смотрели на воронку, которая перестала дымиться к вечеру следующего дня, и делали какие-то свои выводы.

Вопросы возникали у всех. В первую очередь — у меня. Я не понимал, почему, при такой-то воронке, взрыв был настолько скромным. Нет, бахнуло знатно, Танька аж подпрыгнула. И выбитые стёкла — это вам не хухры-мухры. Но это всё ведь одна лишь дохлая звуковая волна. По идее, должно было дом снести. А земля? Куда делась земля из воронки? Утрамбовалась, что ли?