— Это не совсем так: вы не исчезнете. Закончится ваш земной путь, но он — лишь начало. Вы уйдёте дальше, в миры, неподвластные человеческому воображению, в сопровождении фамильяра. А я просто растворюсь. Понимаете? Меня не станет. Навеки.

— И что вы предлагаете? Подыскать вам нового мужа?

— Не знаю. Я прошу вас подумать, Александр Николаевич. Все эти пять лет любой наш разговор так или иначе упирался в вас. Мне кажется, что я знаю вас лучше, чем ваша супруга, хотя это, безусловно, не так. Вы никогда не отказываете тем, кто просит о помощи.

— Речь о людях. Я не отказываю людям. Вы — не человек. Вы — иллюзия, питаемая людьми. Когда о вас забудут, вас попросту не станет, и это правильно и закономерно.

— А разве с людьми не так? Будь на моём месте обычная, живая девушка — разве бы вы не прониклись к ней сочувствием?

— Если бы она жаловалась на то, что через сто лет её жизнь закончится, я бы посоветовал ей повзрослеть. Жизнь — это не количество прожитых лет, а качество. Проливая слёзы по ограниченности человеческой жизни, ты эту самую жизнь упускаешь, она слезами протекает сквозь пальцы и уходит в землю. Хочешь жить — живи здесь и сейчас.

— Вы жестокий человек, Александр Николаевич.

— Я просто давно вышел из подросткового возраста, Сфера Семёновна. Хороший матрас и вкусный ужин интересуют меня куда больше непосильных философских задач. Не то чтобы я этим гордился — нет. Честь и хвала людям, которые до старости презирают бытовые удобства, швыряя свои жизни на алтарь служения истине. Если такой человек обратится ко мне за помощью, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Для вас я сделать ничего не могу. Пять минут, должно быть, на исходе.

Я встал и постарался выражением лица продемонстрировать, что хочу увидеть обещанных детей. Тульпа откинулась на спинку стула и прищурилась на меня.

— Вы же понимаете, что мне нечего терять?

— Прекрасно понимаю.

— И когда речь зайдёт о спасении жизни, я выйду отсюда. Даже тюрьма будет предпочтительней, чем смерть.

— Значит, будет тюрьма.

Тульпа не нашла во мне жалости. Я и сам её не находил. Трудно жалеть такое существо, которое совершенно очевидно не испытывает никаких эмоций, а просто холодно рассчитывает варианты. Сознание вроде как есть, а личности… личности, пожалуй, что и нет.

— Какой омерзительный парадокс. — Тульпа вытянула ноги, глядя на меня с прищуром. — Я была создана, чтобы наполнить мир любовью…

— Вы были созданы, чтобы уничтожить академию в угоду конкуренту. Позовите детей, или я отправлюсь за ними самостоятельно.

Лёгкое движение, и туфелька упала на пол. За нею последовала вторая. Тульпа погладила левой ступнёй — правую.

— Мне тридцать три, — напомнил я. — Не двадцать восемь.

— И?

— Старею. Мудрею. Зрелище, безусловно, приятное. Как эстет — выражаю вам своё восхищение. Но массаж делать не буду, от поцелуев также воздержимся.

Издав вздох разочарования, тульпа встала.

— Что ж, ожидайте.

Она ушла, оставив на полу туфли. Диль их попинала с сумрачным видом. Туфли пинались.

— Одежду настоящую носит, — буркнула моя фамильярка.

— Ну да, она же голой создана. Господин Зиновьев не скупится на наряды для своей куклы.

— Почему ты её так ненавидишь, хозяин?

— С чего ты взяла?

— Из разговора. Тебе совершенно не было её жаль?

— М-м-м… Нет. Но это не значит, что я её ненавижу. За что её жалеть-то? Что она хорошего сделала? Это всё то же существо, которое хочет видеть мир у своих ног, но вынужденно меняет это на простую возможность хоть как-то существовать. Если ей сейчас предоставить свободу, она вновь начнёт очаровывать всех встречных-поперечных и даже этого не скрывает. А ты что, ей сочувствуешь?

— Нет! Мне просто стыдно, что я упустила детей, и я говорю о чём угодно, чтобы убедиться, что ты со мной разговариваешь и не очень сердишься.

Я засмеялся, привлёк к себе Диль и взъерошил ей волосы.

— Никого ты не упустила. У тебя не было задачи за ними следить днём.

Из глубины дома донёсся приближающийся топот ног. Как будто стадо газелей убегало от льва.

— Папа! Папа! — На меня налетел любвеобильный тайфунчик о двух головах. — Пап, мы познакомились с дедушкой Эмилем!

— С кем⁈ — простонал я. — Это он так представился?

— Нет, он представился просто Эмилем, но он ведь — дедушка!

На мгновение мне сделалось грустненько. Сколько там Зиновьеву лет-то? Пятьдесят пять? А для них уже — дедушка. Я вот как-то малодушно себя убеждаю, что дедушки начинаются годов с семидесяти, а то и с восьмидесяти. А тут родные дети — хрясь в глаза правдой-маткой.

— Александра Александровна, вы побывали в гостях у аристократа и по-прежнему находитесь у него дома. Как можно говорить за глаза подобные вещи?

— Так он одобрил, — вмешался Валера.

— В смысле?..

— Мы его назвали дедушкой, а он лишь посмеялся и ничего не сказал.

— Господи… Всё, уходим отсюда.

— Пап, мы устали…

— А кто вас заставлял сюда пешком тащиться? Извозчик снаружи ждёт.

— Ура, извозчик! — и близнецы помчались к выходу. Такие уставшие, что хоть сейчас на соревнования по стометровке.

В экипаже мы с Диль сидели напротив близнецов и внимательно на них смотрели. Близнецы отвечали нам прямыми, отважными взглядами, направленными, правда, на их же сцепленные на коленях руки. Сидели совершенно неподвижно, будто парочка буддийских монахов в медитации, пытающихся убедить себя в том, что всё происходящее в жизни не имеет особого значения, а если посидеть подольше, то постигнешь нирвану и обратишься в ферзи, без всех этих утомительных ходов, взятий, разменов, тактик и стратегий.

Что ж, увы, детки, в мою смену — никаких просветлений. Как там пел тёзка моего сына: не пройдя преисподней, вам не выстроить даже аварийного барака, что уж говорить о рае.

— А мы с мамой никогда не говорили, что ходить в гости к незнакомым людям категорически запрещено? — прервал я затянувшееся молчание.

— Мы не ходили! — выпалили близнецы хором.

— Значит, вас похитили?

— Нет, мы… — Тут близнецы переглянулись, и Саша чуть заметным кивком выдала брату разрешение представлять её в суде; Валера закончил мысль: — Мы думали, дом заброшенный, и там призрак живёт. Нам Игорь рассказал про призрака. Хотели посмотреть. Мы же не знали, что там люди живут!

— Сашенька, ты не знала, что там люди живут? — повернулся я к дочери. Та втянула голову в плечи. — Ты раз, примерно, миллион, проезжая мимо, спрашивала у меня, что это за дом, и я отвечал тебе что-о-о?..

— Ч-что там живёт одинокий человек, которому никто не нужен.

— И какой отсюда следует вывод?

— Что ты, папа, сексист и презираешь рабочий класс к тому же. У человека есть жена и слуга, коих ты не упомянул, не посчитав необходимым и не полагая за людей. Надеюсь, папа, что ты теперь стыдишься своих замшелых взглядов, но мы готовы тебя простить, потому что знаем, что в глубине души ты не злой человек.

Я на секунду утратил дар речи. На что, собственно, и был расчёт. Стратегия «лучшая защита — нападение» была у моей дочери коронной.

Я мог бы возразить, что жена в данном случае не человек, а слуг в подобных ситуациях в принципе не упоминают, так как они могут и не жить в доме, да и меняться способны хоть каждый день, будь на то воля хозяина. Однако возразить значило попасться в коварно расставленные детские сети. Вступить в перепалку, расплескать энергию и вовсе позабыть о том, чего ради затевался разговор. Где, спрашивается, такому научилась? У матери эти способности в минимальном объёме представлены. Усилились в следующем поколении? Возможно, возможно…

— Ты знала, что там живут люди, — подытожил я. — Теперь я хочу, чтобы вы кое-что ещё узнали. Эти люди — мои враги.

Дети вздрогнули, уставились на меня. Я кивнул.

— Мог бы сказать: «они плохие», но это слишком по-детски. Со взрослыми людьми, которые сами уходят из дома, необходимо говорить на взрослом языке. Господин Зиновьев — мой самый страшный враг. Мы с ним были вынуждены заключить договор, сдерживающий… нас. Однако это ничего не изменило, мы остались врагами.