Впечатление было такое, будто мы входим в некрополь. Вон, и статуя Годивы атмосферы добавляет. Вся зелёная, загаженная птицами, заросшая… О чём мы и говорили с Зиновьевым. Нахрена иметь столько, если ты не в состоянии этим пользоваться? Если тебе, блин, для сытости нужна буханка хлеба в день, зачем таскать за собой повсюду целую фуру, гружёную хлебом? В применении к конкретной ситуации: зачем тебе дом, годовое обслуживание которого обходится в ту же сумму, какую я потратил на покупку своего? Как показывает практика, можно даже в комнате в общежитии вполне себе нормально жить и радоваться жизни.

— Чего он так опустился-то? — буркнул я, нехотя погружаясь в нюансы грядущей конфронтации.

— Килька говорит, с каждым годом он всё меньше обращает внимания на всё.

— Кроме тульпы?

— Кроме тульпы.

— Значит, эту битву он проиграл.

Поднялись по крыльцу, на который, казалось, лет сто не ступала нога человека. Да уж… Я ни разу не фанат социалистической модели общества хотя бы потому, что я в принципе не фанатического склада человек, но всё же было нечто разумное в том, чтобы превратить все эти здоровенные и дорогущие частные владения в места общественного пользования. Вместо одного подыхающего от тоски идиота тысячи людей получают пользу и удовольствие.

Я взялся за дверной молоток и постучал. Удары гулко отдались внутри дома. Послышались шаги. Это было даже неожиданно. Вайб царил такой, будто в доме вовсе нет ни одной живой души, а дверь сейчас с загадочным скрипом приоткроется сама, приглашая войти во тьму, из которой тебе уже не вернуться таким же, как был.

Однако дверь открыл дворецкий. Я его помнил по прошлому визиту. Дядька сильно постарел за прошедшее время и носил повязку на глазу.

— Господин Соровский, я полагаю?

— Он. Я пришёл забрать своих детей.

— Прошу вас.

Нас провели в гостиную. Здесь пахло затхлостью. Если закрыть глаза, то впечатление было такое, будто зашёл в хрущёвку, где с незапамятных времён живёт древняя-древняя бабушка. В запахе было всё: ковры на стенах, салфетка на телевизоре, рассохшиеся деревянные рамы окон, забитые чёрт знает чем антресоли и шкафы, полные пожираемой молью одежды, которую никто уже никогда не наденет, но которую нельзя выбросить, потому что «вдруг пригодится». Внуку на свадьбу, или ещё куда…

А откроешь глаза — шикарная аристократическая гостиная. Картины, покрытые пылью. Стол, с которого пыль кое-как вытирают. Стулья… на которые, честно говоря, жутковато садиться. Кажется, сядешь — и из под-тебя вылетит облако пыли.

Гостиная была пуста.

— Подождите немного, о вашем визите уведомлены, — попросил дворецкий.

Я кивнул. Истерить и предъявлять требования прислуге смысла не было никакого, этот несчастный тут ничего не решает. Лучше приэкономить энергию на главного босса.

— Что с глазом? — спросил я.

Дворецкий как-то слишком уж быстро отвернулся и буркнул:

— Повредил… Случайность.

— Вам тут настолько хорошо платят?

— Не жалуюсь…

— Ясно. А другой прислуги не осталось?

— Приходящая кухарка только. Всех разжаловать изволили… — Тут дворецкого немножко прорвало, и он полушёпотом быстро заговорил: — Хозяин чудить начал три года назад! К каждому столбу свою эту, страшную, ревнует. Она не спит ночами — и он не спал, ходил за нею тенью, следил. А та и рада стараться! То на конюшню к кучеру пойдёт, то повару глазки строит. Все повылетали! Я один остался, потому как старый и страшный, ещё и глаз… Зрение не очень, так что уборщик из меня аховый. Но платят, это вы верно упомянули, очень хорошо. Оно же видите, как вышло? У хозяина по статье расходов на прислугу — одна сумма, и он её не менял, как платил, так и платит. А Кирилл Умоляевич изволили в ту пору доброе дело сделать. Взяли и всю почти эту сумму мне одному и отдали. Так и сказали: ты, мол, Георгич, только не уходи, на тебе одном всё и держится. Как от такого жалованья уйдёшь!

Я с уважением кивнул, представив, сколько Георгич получает от килькиных щедрот. Этак внукам можно будет оставить нечто поинтереснее, чем поеденная молью одежда. Да и самому пожить.

— А детей-то он зачем приволок? — не выдержал я всё-таки и перешёл к делу.

— Христом-Богом клянусь, господин Соровский, дети сами пришли. Их Сфера Семёновна у ворот встретила и привела в дом. Напоила — пить они хотели, долго по жаре шли. А потом отвела к хозяину.

Мы с Диль переглянулись. Она пожала плечами и в тон дворецкому, полушёпотом, сказала:

— Килька упоминал, что Зиновьев уже даже ему почти не доверяет, ничего не рассказывает. Он сам в полном недоумении относительно происходящего.

— Покажи мне кого-то, кто не в недоумении…

И тут, как раз под реплику, послышались шаги. Дворецкий сноровисто отскочил от нас подальше и встал по стойке смирно у входа в гостиную, как будто часовой на посту.

Шаги были лёгкими, женскими, и я без удивления увидел старую знакомую тульпу. Она мне улыбнулась — так по-человечески.

— Александр Николаевич, доброго дня!

— Ваши бы слова, да Богу в уши, — сказал я с отработанной аристократической холодностью. — Полагаю, вы понимаете, что означает мой визит. Оставим в стороне светские разговоры. Где дети?

— Они в библиотеке с господином Зиновьевым, у них всё хорошо. Они вот-вот к нам присоединятся. — Тульпа повернула голову и посмотрела на дворецкого; тот, верно истолковав взгляд, поспешил удалиться. — Я взяла на себя смелость не извещать их о вашем визите, иначе они, разумеется, сразу бы примчались. Их не связали и не приковали, они тут совершенно добровольно.

Это-то меня и пугало. Слетав на разведку, Диль принесла взрывающую мозг новость: близнецы сидят с Зиновьевым в библиотеке, читают книжки и о чём-то оживлённо болтают.

— Госпожа Тулпанова… Мне грустно, что приходится говорить очевидные вещи. Детям по пять лет. Вопросы их доброй воли станут иметь юридическое значение лет этак через тринадцать. А до тех пор определяющим фактором в их жизни является моя воля. И я не желаю, чтобы они приходили в этот дом и общались с этим человеком.

— Понимаю. Понимаю, — улыбалась тульпа, совершенно невозмутимая. — Уделите мне всего лишь пять минут. Потом вы уйдёте отсюда со своими детьми и, если будет на то ваша воля, никогда больше не вернётесь.

— Такой вопрос: а если я не уделю вам пять минут?

— Значит, я позову детей немедленно. Я не в том положении, чтобы вам угрожать, и не в том, чтобы диктовать условия.

— В таком случае, у вас пять минут.

Мы всё-таки сели на пыльные стулья, и никаких облаков из них не поднялось — и на том спасибо. Диль осталась стоять в полной боевой готовности. Толку от этой готовности было мало: как мы успели выяснить, драться с тульпой Диль не могла при всём желании, они были физически несопопоставимы и просто проходили друг сквозь друга.

— Александр Николаевич, я обеспокоена моим будущим.

— Как и все мы.

— Это не очень смешно. Тогда, в тюремной камере, я спросила вас, что будет со мной, когда Зиновьев умрёт, и вы уклонились от ответа. Я была готова на что угодно, на любые условия, лишь бы выбраться оттуда. И здесь мне нравится гораздо больше, не стану лгать. Однако пять лет безоблачной жизни навели меня на тяжёлые мысли. Зиновьев умрёт. Я, скованная нашим договором, останусь здесь, бродить медленно истаивающим призраком. Через сто лет обо мне никто не вспомнит, мне неоткуда будет брать силы. Впрочем… Впрочем, я исчезну, перестану существовать гораздо раньше.

Я смущённо откашлялся. Всегда чувствовал себя неуютно, если в моём присутствии начинали пороть чушь.

— Вы, полагаю, догадываетесь, что я исчезну гораздо раньше, чем через сто лет. И вообще люди, которые доживают до ста лет, как правило, не то чтобы слишком этому радовались. Слабость, болезни, проблемы с головой — всё это отравляет существование. Вы же просуществуете гораздо дольше любого человека, и при этом не будете испытывать перечисленных выше неудобств. И вы ещё на что-то жалуетесь?