— Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…

Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».

— Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…

— И как ощущения?

— Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!

И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.

— Можно мне уже снять мешок? — капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.

— Нет! — хором ответили мы с Танькой.

Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.

Тут же — не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, — откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.

— Нельзя, нельзя, господа! — махал руками Евгений Маркович. — Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?

— Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.

— Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!

Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.

— Богиня, — просипел бюрократ.

— Как ты посмела⁈ — заорал во всю мощь своего старческого голоса Зиновьев. — Я знал, я всегда знал, что ты только и ждёшь возможности, проклятая дрянь! Но знай, изменяя мне, ты унижаешь лишь себя, только лишь себя.

— И ещё Евгения Марковича, — сказал потрясённый Боря. — Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.

— Есть такой аппарат, — возразил Серебряков. — И находится не столь далеко — в доме Александра Николаевича.

— В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!

И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.

— Рад бы свалить всё на Нестерова, — рассказывал по пути Боря, — но я много думал этой ночью.

— Как и все мы, — кивнул Серебряков.

— Н-да-с… В конце-то концов, никто меня не заставлял прибегать к помощи этого сомнительного субъекта. И я, как сотрудник управы, в любой момент мог это безумие остановить, но — не остановил. По старой привычке положился полностью на старшего товарища, который вещает уверенным тоном, а больше, собственно говоря, ничем не замечателен. Но ведь это — моя жизнь! Я за неё ответственный! И только от меня зависит, чем её наполнять! Страхами и сомнениями, попытками спрятаться за чужую спину — или же смелыми, решительными действиями, за которые после я буду с гордостью нести ответственность! Мы со Стешей назначили свадьбу на шестое сентября, это будет суббота.

— Принято, будем. Будем, Вадим Игоревич?

— Вы оскорбляете меня таким вопросом. Если переживём этот день, то будем всенепременно!

— Спасибо, господа. Я бесконечно ценю вашу поддержку!

И вот мы оказались перед нашим домом.

Больно. Мучительно больно было смотреть на то, во что он превратился. Газона не существовало, вместо него горел огонь. Не простой и не магический — я сразу проверил и обнаружил, что не могу никак на него влиять. Это был, вероятно, адский огонь, который в данном случае по большей части создавал антураж. О том, что забора уже не существует, говорить излишне — забор сгорел. Сам дом напоминал… Ох, да к чему эти рабские описательные конструкции! Ничего он не напоминал, разве что материализовавшиеся фантазии допившегося до белой горячки Лавкрафта. Одна стена обрушилась, явив досужим взорам нашу гостиную. Из всех окон выпростались чёрные щупальца, как будто дом обнимал ими самого себя, чтобы утешить. Целый пучок этих щупалец выбивался сквозь остатки крыши. Чёрное нечто стекало по этим самым остаткам, по щупальцам, текло по стенам, капало с обрывка водосточной трубы.

— Вон, — сказал Серебряков, которого, казалось, ничто не могло смутить сегодня. — Видите? Возле стены стоит.

— Вон то странное устройство на треноге? — прищурился Боря.

— Да. Фотографический аппарат. Со стандартным амулетом делает такие снимки, не очень большие, но можно приобрести другой, и будут побольше. Бумага, правда, тоже нужна специальная. Всё это достаётся довольно трудно, плюс ещё линзы…

Дикий рёв оборвал Серебрякова, и он нахмурился. Аристократы не любят, когда их перебивают.

Послышались шаги. От них вздрагивала земля под ногами, дом дрожал, и казалось, что его осквернённые контуры плывут, создавая ощущение нереальности. Дрожь поднималась от ног и проникала в самое сердце, заполняя его потусторонним ужасом. Хотелось повернуться спиной к этому кошмару и бежать, бежать, куда глаза глядят, покуда хватит сил.

— Силён, — оценил Серебряков. — Судя по ментальному воздействию, это действительно нечто из ряда вон.

— По предварительным оценкам — не меньше двухсот Мережковских, — уточнил Боря. — Честно говоря, не знаю, отчего наши медлят. Я бы уже давно приступил к эвакуации города. Пока его удаётся удерживать в доме, но сколько простоит защита? На неё одну уходит практически вся энергия городских источников. А они говорят, что до полуночи ничего не предпринимаем… Ещё и сбежали все, как крысы с корабля, оставили нас с Евгением Марковичем. Меня — потому как виноватый, а его — видимо, потому что не жалко.

— А Нестеров? — спросил я.

— Нестерову я, прошу прощения, по морде дал, и тот удалился, оскорблённый, пообещав прислать секунданта.

— Кстати говоря, — встрепенулся Серебряков, — а вы слышали о последней затее Бекетова?

Договорить он не успел. Над крышей дома вспыхнуло пламя, и над ним возникла увенчанная рогами голова. Рёв повторился. От него едва не лопались барабанные перепонки. Гигантский демон над домом воздел к небу руки, объятые чёрным пламенем.

— Гениальная была идея, — покачал я головой. — Однако, господин Нестеров с академических времён сделал серьёзный шаг вперёд. Растёт над собой человек, это вызывает уважение.

— Пойду заберу, — буркнул Серебряков и пошёл прямо сквозь огонь.

— Ку… — начал было я, но понял, что вопрос не имеет смысла. Серебряков отправился за фотоаппаратом.

Этот поступок, похоже, обескуражил даже демона. Пылающие руки опустились на крышу, а голова наклонилась, вглядываясь в мелкую букашку, отважно ползущую через хаос.

Адское пламя не тронуло Серебрякова. Это выглядело эффектно, однако ожидаемо. Вадим Игоревич, видимо, хорошо учился в академии и брал дополнительные занятия по спиритуалистике, следовательно, знал, что живым адский огонь никакого вреда причинить не может.

Ну или — что тоже крайне правдоподобно — ничего такого Серебряков не знал, а просто увидел возможность совершить подвиг и воспользовался ею. С демоном он сражаться не мог при всём своём желании, а вот забрать фотоаппарат — это вполне выполнимая задача.