Танька с кислой миной обняла своё потомство. Посмотрела на меня. Я пожал плечами — мол, это ж дети, чего ты хочешь. Детям положено вести себя по-детски, даже если они читают Гомера в оригинале.

Как только рыдания стали затихать, я посчитал необходимым поучаствовать в воспитательном процессе.

— Чада мои возлюбленные. Меня начинает настораживать ваш полуночный образ жизни. Я надеялся, что до этого периода у нас ещё есть… ну, не знаю, лет восемь-девять. Какой подросток не предпочитает ночь дню… И какой взрослый не отдаст почку за то, чтобы лечь спать в девять вечера, а проснуться с рассветом и наблюдать с балкона с чашкой кофе, как небо постепенно меняет оттенки, а улицы заполняются людьми… Впрочем, это я всё о личном, малодушно, каюсь. Вы почему не спите?

— Не спится, — взял на себя роль капитана Очевидность Валера. — Сначала что-то в углу шуршало…

— Это Пафнутий, — сказала Танька. — Я его прислала за вами следить, чтобы не убежали.

— … а-а-а… А потом в дверь постучали. И снова постучали! Мы спустились посмотреть, кто пришёл. А он сказал, что папа локти кусать умеет.

— Разумеется, умею, — вздохнул я. — Ничего тут сложно нет. И, раз уж вы мои дети, вам, полагаю, это умение тоже должно было передаться.

— Как⁈

— Покажи!

— Научи⁈

Всё-таки люблю детей. На лошадях они ездят лучше меня, языков знают больше, на музыкальных инструментах играют лучше, танцуют — несоизмеримо прекраснее. Но всё это меркнет и бледнеет в сравнении с невероятной способностью кусать локти.

— Ладно, давай лапку. — Я присел на корточки и взял за руку Сашу, у которой от нетерпения глаза полыхали, что твои лазерные указки. — Смотри, всё просто.

И я осторожно укусил её за локоть.

— Видишь? Тренируйся каждый день по два часа, и через тридцать лет достигнешь совершенства.

— Папа! Ну так не честно же! Фр!

Сашка возмутилась до такой степени, что даже покраснела, а Валера согнулся пополам от хохота. Ему по-братски было приятно, когда сестра лапсердачилась.

И тут поднялся тот, о ком мы уж было позабыли вовсе. Господин Сицкий. Взгляд его метал молнии.

— Я полагаю, вы обо мне позабыли вовсе! — громыхнул он. — Хорошенькое гостеприимство, ничего не скажешь!

— Гости, Невелим Диаконович, ходят в приличное время и по приглашению, — сказал я, встав. — А среди ночи вторгаться — это уже за пределами приличий. Так что вы уж определитесь: либо вы за этикет, либо против. А обращаться к нему только тогда, когда вам это удобно — недостойно аристократа.

Кому я вообще всё это высказываю… Сицкому — как об стену горох. Человек слышит себя и только себя, весь остальной мир для него в лучшем случае генерирует белый шум.

— Вы должны скрежетать зубами от злости! — заорал он, тряся кулаками в воздухе. — Вы должны трястись в ярости!

— Право же, мне не хочется. У вас сие прекрасно получается, и мне не кажется, что моя помощь тут необходима.

— Вы обязаны! Я потратил пять лет жизни на то, чтобы создать эту дрянь… — Тут Сицкий сунул руку в карман, достал пригоршню как будто бы чёрных пуговиц и бахнул их на стол так, что часть раскатилась по кухне. — … только чтобы увидеть, как вы багровеете от злости!

— Ох… Но я уже багровел на этой неделе, Невелим Диаконович. Если бы вы с самого начала, пять лет назад, сказали, что именно вас мотивирует на исследования, я бы, безусловно, попросил Диль записать багровение на сегодня… Что ж теперь поделаешь. Теперь я только порадоваться могу.

Несчастный старик не хотел, чтобы я радовался. Он помнил, как я изящно обошёл его в разработке метода перемещений людей на неограниченные расстояния, а потом выставил голым перед коллегами. Помнил и хотел отомстить. Сообразно своей извращённой логике.

— Мне не нужна ваша радость! — вопил он, топая ногами под изумлёнными взглядами близнецов, с миру по нотке собирающих себе среднестатистическую модель поведения взрослого человека. — Не нужна! Покажите мне свои истинные чувства! Покажите досаду!

Я попытался опустить вниз уголки губ, но получилась, по ощущениям, какая-то ерунда. Первой не выдержала и расхохоталась Танька, потом — я. Близнецы неуверенно к нам присоединились.

— Безобразие! — как-то совсем уж смешно взвизгнул Сицкий и трясущимися руками стал собирать со стола «пуговицы». — Я принёс им эксклюзивные амулеты, с помощью которых уже сейчас можно перемещаться в любую точку земли, а они смеются!

— Извините, — сделал я над собой усилие. — Мы же не знали, что это — амулеты. Думали, пуговицы. Нет, это хорошо, это даже здорово. Но зачем тогда станция?

— А затем, Александр Николаевич, что амулет такой опасен, и результат его применения может быть непредсказуемым, вот зачем! В серийное производство они не пойдут, это вам не настольная игра «Отлупить Кешу»! — Тут Сицкий сделал паузу, давая мне возможность устыдиться, что я потратил время на такие низменные вещи, как настольная игра. — Я единственный в мире обладаю возможностью для изготовления таких амулетов. А вы их нигде не достанете.

Я обдумал услышанное и сделал единственный вывод, который мог себе позволить:

— А вы их продаёте? Я бы купил несколько штук. Может быть, даже много штук… Они ведь одноразовые, судя по количеству? Тут, видите ли, какая неприятность приключилась…

— Ха! Ха! Ха! — расхохотался Сицкий, выпятив грудь и весь засияв от самодовольства.— Купить желаете? Нет, Александр Николаевич! Нет! Не всё можно получить за деньги. Если бы вы тогда не предпочли работе со мной сиюсекундный сомнительный эффект, всё могло бы сложиться совершенно иначе, но теперь — увы. Эта дверь для вас закрыта навсегда. И вы придёте на станцию в числе обыкновенных пассажиров, только так и никак иначе! Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

С этими словами Сицкий сжал одну из пуговиц в руке и сказал: «Домой!»

После чего исчез, как и не было.

— Вон как… И ведь наверняка одетый перемещается. Хорошо потрудился, полезную штуку изобрёл.

— Папа, почему этот дедушка такой странный? — спросил Валера.

— Он гениальный, сынок. Все гениальные люди странные. Посмотри хотя бы на меня. А теперь — быстро, мгновенно и даже немедленно — спать! Всем, — добавил я, посмотрев на будильник. — Мы тоже пойдём.

— Саша, что ты в том углу забыла? — вздохнула Танька.

— Мне показалось, что там мышь! — отскочила от веника дочка.

— Нет никаких мышей, их Пафнутий всех ещё в первый год переловил. Идите в детскую.

Обняв нас на прощание, близнецы убежали предпринимать очередную попытку уснуть. Мы с Танькой поднялись в свою спальню. Я сел на кровать и зевнул.

— Устал? — Супруга погладила меня по голове.

— Угу. День какой-то… Да и, скажем откровенно, неделя вообще не задалась. Даже раздеваться лень.

— Тебя раздеть?

— Какое романтическое предложение. Только медленно! И под нежную музыку.

— Значит, на романтические нежности у тебя силы есть?

— Всегда есть силы на романтические нежности!

Но судьба распорядилась иначе. В следующее мгновение в комнате образовался енот и, треща на своём языке, принялся носиться. Он запрыгивал на стол, на кровать, на плечи Таньке, метался по подоконнику.

— Что-то случилось! — побледнела Танька.

Я рванул к двери. Спальня близнецов располагалась через две комнаты от нас. Когда мы туда вломились, она была пуста.

— Пафнутий, ищи их! — крикнула Танька.

Енот послушно исчез, и в следующий раз я его увидел едва ли не сутки спустя, привязанным к столбу над костром.

— Куда он подевался? — недоумевала Танька. — Пафнутий! Пафнутий!

Пафнутий не появлялся. Что, если честно, было каким-то нонсенсом. Фамильяр всегда является по первому зову хозяина, иначе не бывает, точка.

— Саша, что происходит⁈

— Сейчас разберёмся. Диль!

— Да, хозяин?

— Отыщи детей!

— Выполняю.

И Диль исчезла. В следующий раз я увидел её связанной над костром почти сутки спустя.