Дмитриев чувствовал себя неуютно, зато Вадим Игоревич буквально сиял.

— Не пойму, что тебя так радует, — буркнул Порфирий Петрович, пока мы тряслись на брусчатке, сидя в каком-то исключительно плохо амортизированном рыдване. — Против призраков твои винтовки бессильны. Помрём за здорово живёшь, вот и вся песня.

— Дмитриев! Возьми себя в руки. Я тебя отрекомендовал, как отчаянного рубаку.

— Покажи кого рубить — и отойди. А когда речь о призраках… Вы-то хотя бы маги, а я там что делать буду? Молитвы читать, земные поклоны образам бить?

— Ну прости, что приключение оказалось не совсем таким, как задумывалось. Знаешь, Дмитриев, в нашем возрасте уже выбирать не приходится. Что подвернулось — в том и участвуем в меру своих сил.

Порфирий Петрович с тоской посмотрел на меня и показал на друга ладонью.

— И вот во всём ведь такой. Ему про Фому, он — про Ерёму. И искренне же верит, что никакого Фомы в разговоре не возникало в принципе.

— Не было Фомы, — подтвердил Серебряков. — Зато есть инопланетные призраки. И будь я проклят, если не мы первыми увидим такое за всю человеческую историю! Ради такого, господа, не жалко и умереть.

Дмитриев со вздохом махнул рукой. Я тоже изобразил тактичное молчание. Серебряков без подпитки извне быстро угомонился, тем более, что мы как раз приехали.

Домик был небольшой, скромный, но чистый и приличный. У входа имелась доска, сообщающая фамилии жильцов и номера квартир. Я покачал головой, глядя на нее. В моем мире за идею такой доски порвали бы в клочья. Разглашение персональных данных, бла-бла-бла. Вот всё же нравится мне тут, как-то проще всё, душевнее. Несмотря на инопланетных привидений.

Поднялись на второй этаж и позвонили в правильную квартиру. Послышались торопливые шаги, которые никак не могли соответствовать Боре в силу специфически девичьей лёгкости, и дверь открылась. На нас выскочила радостная Стефания Вознесенская в банном халате и со всё ещё мокрыми после ванны волосами.

— Ой, — сказала она и покраснела, пытаясь закрыть руками халат. — Д-добрый вечер, господа… Прошу простить…

— Вы ровным счетом ни в чём не виноваты, — заверил я её. — Это вы примите наши искренние извинения за столь внезапное вторжение. Мы, вообще-то, уповали на Бориса Феофановича…

Стефания покраснела ещё сильнее и… пригласила нас войти.

— Я была бы вам очень признательна, господа, если бы вы сохранили в тайне сию ситуацию, которая меня чрезвычайно смущает.

— Об этом вы могли бы и не говорить, — проворчал Серебряков. — Мне казалось, что мы ни разу не зарекомендовали себя людьми, которым невозможно довериться.

— Я, в свою очередь, не хотела вас оскорбить, прошу прощения! Но дело состоит в том, что мы с Борисом этой зимой собираемся вступить в брак, и… И я до сего дня полагала, что дело это решённое. А сегодня, честно говоря, думала…

Тут Стефания совершенно засмущалась, но мы не стали настаивать, ибо сумели сами достроить всё у себя в головах. Дети решили перевести отношения на новый уровень, с этой целью Стефания к Борису и приехала, но… очевидно, что-то пошло не так.

— Всё началось год назад, с того злополучного выпускного. Боря отчего-то забрал себе в голову, что я должна его ревновать к Карамзиной. Я искреннейшим образом недоумевала, что в этом всём такого страшного. Ну, подумаешь, посмотрел на красивую девушку… Красивые девушки ведь и созданы для того, чтобы на них смотрели!

— Да, — сказал я.

— Верно, — согласился Серебряков.

— Безусловно, — не остался в стороне Дмитриев.

— Но Борис отчего-то придал этой ситуации столь глобальное значение, что я попросту растерялась. Каждый день, снова и снова поднимал эту тему, надоел мне отчаянно, я начала выражать неудовольствие. А он вообразил, будто я на него злюсь, и занялся самобичеванием. Мы боролись с этим целый год! Я думала, что сегодня всё переломится, но он пришёл домой сам не свой, рассказал, как присутствовал при обнажении фамильяра, а потом заплакал и убежал в церковь.

— А в какую? — спросил практичный Дмитриев, пока непрактичные мы с Серебряковым в полном обалдении переваривали услышанное.

— Козьмы и Демьяна, полагаю, его излюбленная, — грустно завершила рассказ Стефания. — Что я делаю не так, господа? Я ведь искренне старалась не быть одной из этих сумасшедших дам, что устраивают мужьям истерику из-за одного лишь взгляда на постороннюю женщину…

— Увы, дорогая Стефания, — счел нужным пояснить я, — но это не работает таким образом. Если у мужчины есть в голове тараканы, то парадом будут командовать только они.

— Хуже лишь когда тараканы в голове у дамы, — вставил Дмитриев. — Имел опыт. Там даже не парад, а какой-то карнавал получается.

— Мне просто хочется хорошую семью, — грустно сказала Стефания. — Как у всех. Как у Татьяны Фёдоровны… И я была уверена, что с Борисом всё получится идеально… Однако последний год… Не совершаю ли я ошибку?

Возникло тяжелое молчание. И снова именно я взял на себя смелость его нарушить:

— Нет.

— Но вы уверены?..

— Абсолютно. Борис просто чрезвычайно ответственный человек, вот и беспокоится излишне. Не волнуйтесь. Повзрослеет — исцелится.

Стефания вздохнула с облегчением и посмотрела на меня благодарным взглядом.

— Как-то так получается, Александр Николаевич, что вы постоянно всех выручаете и благословляете, вселяете в души надежду!

— Ну, для чего-то же нужны учителя, — ласково сказал я. — Козьмы и Демьяна, говорите?

— Да, да, — погрустнела Стефания. — Туда он обычно ходит замаливать так называемые грехи.

Означенная церковь располагалась в живописном месте. Она буквально тонула в зелени кустов и деревьев, и складывалось впечатление, будто бы всё это устроила уверенная рука ландшафтного дизайнера. Однако при ближайшем рассмотрении всё-таки делалось ясно, что церковь попросту выстроили на лесной опушке.

Церковь была невысокой, купола не поднимались над верхушками деревьев, и, в общем, уже на подходе возникало ощущение уюта и духовного спокойствия.

Боря выскочил нам навстречу, провожаемый священником. Служитель культа с выражением усталости на лице перекрестил уходящему Борису спину.

— Господа? — удивился Боря.

— Послушайте! — отстранил меня плечом Серебряков. — Мы искали вас по важному делу, но теперь оно, кажется, отошло на второй план. Что вы творите со своей прекрасной невестой, глупый вы человек⁈

— Вы, господа, друзья сего великого грешника? — спросил, приблизившись, священник. — Очень хорошо. Вразумите хоть вы его, что прежде чем грехи замаливать, надо их хотя бы совершить.

— К чему вы меня подталкиваете⁈ — взвился Боря.

— Я вас ровным счётом ни к чему не подталкиваю, молодой человек, а лишь говорю, что своим неумеренным пылом вы то и дело понапрасну тревожите высшую силу!

— Я грешу помыслами!

— Брешет, как сивый мерин, — доверительно сообщил нам священник. — Не грешит он помыслами, а просто как увидит привлекательной наружности даму, так сей же момент впадает в состояние ужаса и бежит каяться.

— Как можно оставить дома любимую женщину и сбежать в церковь, решительно не понимаю, — подключился к дискуссии Дмитриев.

— Как боженька смолвил! — поднял палец священник. — Вы уж, молодой человек, определитесь. Либо вы в миру живёте, либо стригитесь в монахи, если совершенно хотите уберечься от всяких грехов. А вот эти метания — от лукавого, исключительно от лукавого. Так-то, дети мои.

Священник важно и увесисто перекрестил каждого из нас и удалился обратно в недра церкви, к месту службы.

Когда мы остались в узком кругу, Серебряков открыл было рот, чтобы продолжить приводить неопровержимые аргументы в пользу нашей — единственно верной! — точки зрения, но с уходом священника Боря внезапно распрямил спину и срезал дискуссию одним металлическим:

— Довольно, господа! Чего ради вы меня искали?

Боря просидел на краю молочного озера час. За это время уже совершенно смерклось, и я начал скучать. Серебряков и Дмитриев по отдельности были золотыми людьми, но проводить время с ними обоими, оптом, было решительно невозможно. Примерно так же в прошлой жизни я неизменно впадал в тоску, оказавшись в компании двух друзей-автомобилистов. Сидишь и часами слушаешь про все эти карданы, аккумуляторы, ГРМ и прочее барахло, изредка робко вставляя, что в нашем вытрезвителе батареи покрасили.