— Уверена?
— Да. И ты уверен.
— Будем ли мы столь же уверены через двадцать лет? Через тридцать?
— Я и через семьдесят лет не хочу превратиться в ведьму из сказки.
— Кто-то неизбежно назовёт нас глупцами, отдавшими бесценное сокровище… за бесценок.
— Не те люди, которых мы называем своими друзьями.
— Твоя правда, рыжая.
Из двери заднего хода вышел Зиновьев в трусах и с полотенцем на шее. Полотенце он положил на порог и, выпрямившись, погрозил нам кулаком. Я в ответ махнул ему рукой. Зиновьев рыбкой нырнул в водоём.
Да, мой драгоценный враг сильно изменился с тех пор, как, размазывая слёзы и сопли, дрожащим голосом признавался, что заманил моих детей в своё логово только и исключительно потому, что ему хотелось перед смертью почувствовать себя дедушкой с внучатами, ощутить чью-то простую, открытую и бескорыстную любовь, или хотя бы подобие её. Самому себе он боялся в этом признаться, вот и сочинял каждому свою сказку, из последних сил пытаясь выглядеть гением зла.
Я поднял взгляд, помахал тульпе, которая стояла в окне нашей спальни и наблюдала за купанием супруга. Тульпа ответила взмахом. Впрочем, тем же движением она заехала по морде демону, который, забывшись, поднялся с четверенек, чтобы тоже посмотреть, что происходит снаружи. Получив локтем в нос, немедленно опустился обратно.
— Идём, — обнял я Таньку за плечи. — Ведьма из сказки.
— Фр!
— Что? Кто заколдовал Натали, а?
— Фр, говорю! Я же не специально!!!
В тот день, когда пропало инвалидное кресло вместе с Килькой, было вообще много странного. Для начала Зиновьев с убедительностью провинциального гопника объяснил мне, что мой дом мне больше не принадлежит, и что он пришлёт своего юриста с необходимыми бумагами. Глядя в безумные глаза своего лучшего врага, я не нашёл ничего лучшего, чем пожать плечами. Биться за эти руины не было ни малейшего желания. Тут ремонт обойдётся дороже, чем этот дом изначально стоил. Если это можно назвать ремонтом, конечно. Проще снести дом подчистую и выстроить новый на берегу молочного озера. Чем, вероятнее всего, Зиновьев и займётся.
Чтобы привести мозги в порядок, мы поехали на дачу. Вдвоём с Танькой, естественно. Серебрякову пора было показаться дома и как-то объяснить свой двухдневный загул, лишь весьма отдалённо связанный с алкоголем, азартными играми и бывшей невестой. Боря тоже спешил к Стефании, с которой они, не дожидаясь свадьбы, начали усиленно жить вместе.
— Господа, а вас к самому дому подвезти, или тут высадить? — спросил извозчик, когда за окнами начали мелькать знакомые виды.
— А с чем связан вопрос? — удивился я.
— Ну, гляньте. Вы в очередь встанете?
Мы глянули.
— Саша, это что такое? — спросила Танька севшим голосом.
— Если бы мы, Танюша, знали, что это такое…
К нашему дому тянулась очередь длиной, навскидку, метров триста. Из любопытства мы вышли в хвосте этой самой очереди, тем более что занимали её хорошо знакомые люди. А именно — Леонид с Надеждой Акоповой. Надежда о чём-то быстро говорила, одновременно листая книгу, а Леонид прикладывал огромные усилия, чтобы не зевать и сохранять на лице заинтересованное выражение. Первым заметил нас именно он.
— А вот и графья Соронские!
— Ты бы хоть, Максимыч, не подкалывал, — грустно сказал я.
— Почему Максимыч?
— Так, древний забытый анекдот… Что тут происходит?
— Ну как же! — воскликнула Акопова, захлопнув книжку и демонстрируя нам обложку. — Вы разве забыли, что у вас гостит сама Наталия Штерн⁈ Известнейшая писательница, автор это изумительной серии книг про графа Соронского! Все хотят автограф!
— А вот до сего дня никто не хотел её автограф? — поинтересовался я.
— Вообразите — нет! — развёл руками Леонид. — Что лишний раз подтверждает мою гипотезу о том, что человек — всего лишь животное, к тому же живущее исключительно стадными инстинктами. Надежда с утра возжелала автограф, мы приехали — и вот, полюбуйтесь! Все одновременно захотели того же самого. Уже, собственно говоря, фактически ночь…
— Он называет меня животным, — сказала Акопова на случай, если мы не расслышали.
— Не тебя, любимая, а всех людей.
— Разве я не должна быть для тебя исключительной?
— Ты — исключительное животное, грациозное, как лань, волшебное, как единорог, и величественное, как орёл, парящий в бескрайнем небе.
— Ну… куда ни шло.
— Идёмте, — сказал я. — Проведём внаглую, вне очереди.
— Вы уверены? — заволновалась Акопова.
— Ясное дело. Это всё-таки наш дом, имеем мы тут какие-то права, или нет?
Если послушать ропот толпы, то можно было сделать вывод, что никаких прав мы не имеем, ну или, по крайней мере, иметь не должны. Это ж если каждый будет беспрепятственно проходить к себе домой и как только захочется приводить гостей, то что за ужасный и несправедливый мир нас всех ждёт!
Натали обнаружилась в саду. Она сидела за уличным столом с двумя фонарями и подписывала книжки. Лицо её светилось таким счастьем, что прерывать идиллию не хотелось. Для каждого благодарного читателя у неё находилось доброе слово.
Акакий покачивался в гамаке неподалёку. Мы с Танькой и Леонидом подошли к нему, втюхав Натали по блату госпожу Акопову.
— Доброго вечера, господа, — поприветствовал нас Прощелыгин фирменным холодным тоном.
— Ну, такой, — осторожно согласился я. — Злым не назовёшь. Акакий, что здесь происходит?
— Здесь происходит, Александр Николаевич, возвращение на круги своя, если можно так выразиться. Вы, боюсь, не представляете, какую сильную и искусную волшебницу взяли в жёны.
— Я? — удивилась Танька. — Что я сделала?
— Полагаю, в нежном возрасте вы чрезмерно дорожили единственной подругой. Чувство было до такой степени сильным, что спящий дар отозвался, и ваш подарок госпоже Штерн превратился в амулет. Амулет сей делал её малозаметной тенью для всех, кроме вас, чем и обеспечивал вашу практически неизбежную дружбу. Этот амулет я уничтожил, и теперь госпожа Наталия Штерн пожинает заслуженные плоды своего труда. — Акакий вытащил из-под затылка книгу и взмахнул ею. — Презренное чтиво, к слову сказать. Банальное линейное развитие сюжета, весьма плоские персонажи и жалкие попытки произвести впечатление интеллектуальности за счёт неуместного цитирования образцов мировой классической литературы. Впрочем, что-то иное вряд ли могло претендовать на столь выдающуюся популярность у плебеев.
Танька села там, где стояла. То есть, на землю, покрытую травой.
— Я сломала Натали жизнь? — пролепетала она. — Это я была виновата⁈
— Вашей сознательной вины в том, полагаю, не было. — Акакий намеренно обронил книгу и сложил руки на животе, уставив взгляд в звёздное небо над нами. — И я бы предпочёл, чтобы вы сосредоточились не на самобичевании, а на восхищении моей догадливостью. Боготворите меня, воздавайте мне почести, чтобы я мог с презрением от них отвернуться.
— Великое дело вы сделали, господин Прощелыгин, — сказал я, поднимая Таньку. — Без дураков — почёт и уважение!
— Я презираю почёт и уважение.
— За это мы вас и любим.
— Я также презираю любовь!
— Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна, вы, наконец, приехали? — крикнула, выйдя на крыльцо, Настя. — А я поужинать приготовила! Наталия Викторовна, вы не устали?
— Нет! — крикнула Натали. — Я не устану никогда!
И всю ночь, до рассвета, она подписывала книжки в нашем саду. Ужинала без отрыва от производства. Утром же, проводив последнего страждущего, она тихонько прикрыла за ним калитку, вошла в дом, обняла Таньку, которая от треволнений тоже почти не спала, и сказала:
— Ах, Таня, я так счастлива! — после чего немедленно уснула, где стояла. Впрочем, скорее это было потерей сознания.
Но это произошло лишь утром. А ночью мы все собрались в кухне за поздним ужином. Все, кроме засевшей в саду Натали, конечно. Акакий, Настя, Дарина, Леонид с Акоповой, оставшиеся ночевать, доктор Снуль, вновь постаревший и… оснулившийся, ну и мы с Татьяной.
