— Не понимаю, как я здесь оказался, — бормотал доктор, дрожащей рукой пытаясь наколоть на вилку кусочек мяса. — Вообще ничего не помню…

— К нам среди ночи Верка прибежала, — сообщила Настя, посчитав, что прозвучал вопрос, требующий к тому же ответа. — Верка — знакомая, ну… Ну, по прошлой жизни. — Мы догадались, что проститутка. — Говорит, привела к себе клиента, немного перебравшего мужчину. А тот потом достал припрятанную бутылку и давай накачиваться. В комнате дебош устроил, и вышибале говорил, что у Соровского работает. Ну, его на улицу выкинули в канаву, где он и захрапел, а Верке жалко стало. Она вспомнила, что я тоже у Соровских работаю, вот и прибежала спросить, не наш ли… Мы приехали, смотрим — наш… Вот и привезли.

— Какой ужас, доктор! — покачала головой Танька. — Зачем вы так с собой?

— Не хотел… не хотел пить, Татьяна Фёдоровна. А всё ж таки бес попутал. Молодая горячая кровь ударила в голову. Никогда больше не буду молодым. Не хочу.

— Все так с похмелья говорят, — глубокомысленно заметил я. — Но, впрочем, вы правы, доктор. Есть определённое удовольствие в том, чтобы быть старым и мудрым.

Отчётливо фыркнул Прощелыгин, видимо, имея что-то едкое сказать насчёт мудрости, но опытная Настя успокоила его, пнув под столом.

Даринка вела себя странно. Молчала и косилась на меня, ела плохо. Я, уже не ждущий от судьбы ничего хорошего, подумал о самом плохом: влюблённость. Тринадцать лет подростку, тут уже всего, чего угодно можно ожидать. И, к ужасу своему, я оказался полностью прав.

Когда все (кроме Натали) разошлись по комнатам, так или иначе приспособленным для ночёвки, я в нашей спальне оказался один — Танька пошла на улицу проведать перед сном подругу. Когда за спиной скрипнула дверь, я подумал, что это она вернулась. Оглянулся без всякой задней мысли и вздрогнул, увидев бледную Дарину, которая, судя по лицу, отчаянно на что-то решалась.

— Дариночка, можно было бы и постучать, знаешь. Это спальня всё-таки, мало ли, в каком я виде.

Я был ещё в одетом и благопристойном виде, слава Богу.

— Дядя Саша, мне нужна твоя помощь. Это очень важно, и никто, кроме тебя, не сумеет мне помочь. Никто!

— А если по делу?

— Я не могу перейти к делу, пока ты не проникнешься всей его серьёзностью!

— Я не могу проникнуться серьёзностью дела, пока ничего о нём не знаю. Что случилось? Давай от простого: проблему можно решить деньгами?

— Нет!

— Уже начинаю проникаться. Давай, рассказывай! Поздно уже, голова чугунная.

— Мне совершенно необходима магия Ананке, иначе я погибла!

Я от неожиданности моргнул. Даже сонливость частично пропала.

— Так… Ну, судя по тому, что я вижу, в шахте тебя не завалило. Неужели в этом юном теле угнездилась какая-то страшная болезнь? Но в таком случае у нас удачно в гостях находится маг-целитель, владеющий магией мельчайших частиц. Что ещё можно предположить? Ты задолжала денег серьёзным людям? Однако уже было озвучено, что деньгами проблему не решить. Я теряюсь в догадках, ребёнок!

— Я не ребёнок! — с неожиданной злостью выкрикнула Даринка. — Это всё очень серьёзно! — Злость схлынула, и по щекам заструились слёзы. — Он меня не любит!

— Вот мерзавец! А кто?

— Как «кто»? Костя!

— Это который Барятинский?

— Ну разве может быть какой-то иной Костя⁈

— Действительно… А может, оно и к лучшему? Если честно, эта его новая причёска мне вообще не нравится. Моё мнение: ты или волосы носи, или брейся налысо, а вот этот так называемый андеркат с хлипкой косичкой…

С юным Барятинским я был знаком, он неоднократно забирал из нашего дома Даринку на личном экипаже. Парень вроде был неплохой, но половое созревание ударило ему куда-то не туда.

— Ты ничего не понимаешь, это модно, это очень стильно!

— Ну, я догадался, что это не потому что парикмахер пришёл на работу нетрезвым.

— Ты поможешь мне⁈

— Дарина, во-первых, я не могу пользоваться магией Ананке по своему усмотрению, меня в тюрьму посадят. Я бы, конечно, пожертвовал своей свободой ради твоего счастья, но будет ли счастье? Будет во-вторых: нельзя воздействовать на чувства людей магией. Это будут не настоящие чувства. Может, какое-то время ты и будешь счастлива, но однажды он приготовит тебе бутерброд с дохлой кошкой, и ты поймёшь, что где-то свернула не туда.

— Какой кошкой? — опешила Даринка.

— Дохлой, говорю же.

— П… при чём тут кошка? И почему вообще Костя должен готовить мне бутерброды⁈

— Ну, если парень не готов ради тебя даже приготовить бутерброд — бросай его.

— Я его люблю!

— Да это-то как раз понятно. Веками одни беззаветно любят и страдают, а другие стремятся избавить их от страданий, взывая к разуму. Эти, вторые, отчего-то считают первых очень глупыми. Мне же кажется, что куда глупее те, которые веками, тысячелетиями талдычат о разуме влюблённым, видят, что это не работает, но упорно продолжают. Это даже не глупость, это умственная отсталость, если уж на то пошло. Не наш путь, не наш метод. Я тебе, Дарина, другое скажу, очень простыми словами, как девочке, которая вышла из очень простой семьи: жизнь — то ещё дерьмо. И тебе будет больно. Снова и снова. До тех пор, пока ты не повзрослеешь настолько, что чувство боли притупится. И тогда ты внезапно поймёшь, что всё каким-то непостижимым образом сложилось хорошо и правильно. Разумеется, это будешь уже другая ты, не та, что сейчас. Та, что сейчас, возможно, не получит того, что хочет больше всего на свете. И это больно. Это очень, невероятно, мучительно больно, страшно и безысходно. И это — часть жизни, которую необходимо принять. Такая вот глупая мудрость. Теперь ударь меня, плюнь мне в лицо, убеги, хлопни дверью — я пойму, не обижусь.

Вместо предложенного Даринка подошла ко мне и обняла. Оставалось только обнять её в ответ.

— Зачем всё так устроено, дядя Саша?

— Чтобы, повзрослев, мы делались угрюмыми циниками с великолепным чувством юмора. Богу нравятся такие персонажи, поэтому он сызмальства проводит нас через огонь и воду. Он постоянно выбирает лучшего актёра, понимаешь?

Даринка как-то умудрилась одновременно шмыгнуть носом и хихикнуть.

— Я боялась, что ты согласишься.

— На что?

— Ну, Ананке…

— Боялась? И всё равно попросила?

— У…

— Чудо ты. Ложись спать. И всё у тебя будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, Дарина. Знаю.

Яков Олифантьевич Грибков был из тех людей, что никогда не выходят на пенсию. Он жил своей работой и не видел возможности существования вне её. Он никогда не забывал своих контактов и никогда не отказывал в услуге старому знакомому. При этом очень редко он обращался к человеку за ответной услугой. В каком-то загадочном смысле Яков Олифантьевич верил в закон кармы. Сегодня он помогает гражданину А, завтра гражданин А поможет гражданину Б, гражданин Б сделает хорошо гражданину В, тот в свою очередь порадует гражданина Г, а это как раз-таки сам Грибков и есть. Поэтому он всегда был доволен, улыбался и радовался, к чему стимулировал и всех своих собеседников.

Грибкова не могло смутить ничто. Он мог работать где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах. Расположиться в гостиной разрушенного дома под открытым небом? Пф! Пара пустяков. Дождик накрапывает? Я вас умоляю: Грибков приедет с огромным зонтом.

— Супруга у меня по молодости кафе содержала, — сообщил Грибков с улыбкой, вытаскивая сложенный зонт из кареты. — Вот по лету под такими грибами столики прятали. Подсобите раскрыть, Александр Николаевич?

Я подсобил.

Дело в том, что Зиновьев, тульпа и демон начали свою извращённую совместную жизнь так пылко, что на третью же ночь дом развалился окончательно. Гостиная почему-то осталась и даже почти не была завалена обломками.

Неподалёку, там, где раньше на участке не было ничего, рабочие построили временное жильё, по сути, барак. Видимо, там сейчас и скрывались тульпа с демоном. А мы выбрали гостиную для наших прений.