«Граф Соровский и проклятая чума», — гласил заголовок. Но в качестве автора значилась вовсе не Наталия Штерн, а некий Степан Полевой. Впоследствии я увидел ещё три книжки за авторством левых граждан, одну — Ангелины Грэй и четыре — Брониславы Сандаловой. Все подписывал, всем улыбался, но не забывал смотреть на выходные данные.

Книги левых авторов печатались во Владивостоке. Это хорошо, а то бы я Черёмухову голову оторвал за Натали. Но в местную типографию надо будет наведаться, коль скоро уж я тут оказался. Сначала, конечно, надо порешать более насущные дела. Детей найти… А, да, дети.

Подмахнув очередную книжку, я провозгласил:

— Дамы и господа, прошу прощения, но на сегодня автограф-сессия завершается!

Народ выразил огорчение, однако обошлось без некрасивых сцен. Читатели расползлись по столикам, и бар оказался заполнен.

— Так, господин Леонов, — сказал я, допив квас. — Меня тут внезапно мысль озарила, которая, если подтвердится, делает ненужным заполнение торреля. Вообще, мог бы и раньше сообразить, но — стресс, недосып, общая нервозность… В общем, я себя прощаю, что и вам советую. Вы мне скажите, а гомункулы живут — где? На карте показать сможете?

— Смогу, только карта нужна.

— Нет ничего легче! Пройдёмте ко мне в номер.

Но стоило нам подняться со стульев, как подошёл мускулистый невысокий мужик с коротко стриженными волосами и лицом уголовника.

— Добрый день, ваше сиятельство, — более чем корректно поздоровался он. — Меня зовут Геннадий Афанасьевич, это моё заведение. Надеюсь, вам всё понравилось?

— Квас великолепен, Геннадий Афанасьевич, помещение приятное, обслуживание хорошее.

Геннадий Афанасьевич помолчал. Я предположил, что аристократия в принципе нечасто заглядывает в этот кабачок, хоть и приличный, а всё-таки весьма простенький.

— Коли так, — собрался с мыслями Геннадий Афанасьевич, — то заходите ещё. Вот так же, как сегодня. С книжками.

— Читать любите?

— Нет, времени нет на это дело. Но ваши поклонники, пока ждали очереди, мне за час дневную выручку сделали. Ваш квас, господа, за счёт заведения, платить не нужно. Вы главное приходите, приходите почаще! У нас и еда есть хорошая.

Еды действительно хотелось. Но я уже расставил приоритеты, а потому пообещал Геннадию Афанасьевичу, что вернусь.

Мы поспешили в гостиницу. Там, в номере, я развернул на кровати карту, и Леонов, не задумываясь, ткнул пальцем в схематическое изображение домиков к юго-западу от города.

— Вот, тут у них натуральная крепость. Забор — выше гор, толстенный. Возмущались, какие-то жалобы писали… А что ж — не запрещено, на своей земле могут делать, что захотят. Да и вообще, власти местные гомункулов стараются защищать в любом случае. Работящие, нетребовательные. Но с рабочими постоянные стычки, не любят их рабочие за то же самое, за что власть любит. То поджечь пытались, то побить… Ну, побить их ещё та задачка, а вот с поджогами — там да… Вот и огородились. Там у них и скотина, и огород, то есть, в случае надобности, могут вовсе закрыться и жить довольно долго на всём своём, осаду выдержат.

— Тяжело в нашем мире без души… Что ж, господин Сицкий, вы всё поняли?

— Я? — озадачился учёный. — Да, у меня не осталось вопросов по поводу обиталища гомункулов. Но при чём здесь я?

— Так летите же.

— Что?

— Полно, Невелим Диаконович. Летите-летите. Через полночь и солнце в зените.

Сицкий хлопал глазами. Я вздохнул:

— Есть веские основания полагать, что мои дети находятся там, у мертвецов. Ваша задача быстро, даже стремительно это подтвердить или же опровергнуть. Если всё так, как я предполагаю, то мы сейчас же едем туда. Заодно и у Михея погощу, давно собирался.

Грустью наполнился взгляд профессора Сицкого.

— Так я вам только потому и был нужен? Потому что я — анимаг?..

— Ну да. А вы что думали?

— Я полагал, что необходим в качестве учёного.

— Да ну… Я и сам своего рода учёный. Летите, Невелим Диаконович, искупайте грехи. Пусть с загробной жизнью нам и не всё понятно пока, но лучше ведь не рисковать. Я, всего вероятнее, буду в том чудном заведении, где мы только что сидели. Хочу, наконец, пообедать. Или позавтракать. В общем, как получится.

Сицкий выразил желание вылетать из своего номера. Дело в том, что ему требовалось для этого раздеться, что делать перед нами с Леоновым он не хотел ни коим образом.

— Как дела в Белодолске? — спросил Леонов, когда мы остались одни. — Сюда новости, как вы понимаете, доходят плохо, зато имеется море.

— Море многое уравновешивает, согласен. В Белодолске — по-разному, как всегда. — Чуть подумав, я зачем-то присовокупил: — Фёдор Игнатьевич на покой собрался. Мне место своё предлагает.

— Так это же прекрасно! — завопил Леонов так, что я даже вздрогнул. — Соглашайтесь не раздумывая!

— Да бросьте вы. Зачем мне эта головная боль, лишняя ответственность, не говоря уж о нагрузке…

— Что вы за глупости такие говорите, Александр Николаевич! Мне тогда, в двадцать шестом, предложили, помню, перепрофилирование, на эту, иномирную филологию. Я сначала со всей радости схватился за идею. Мол, дело, востребованность, не окажусь выброшен на обочину жизни… А потом представил — это снова учиться всему, ковыряться, как дитяте в песочнице. Шаг назад, болото — вы понимаете? Тогда написал заявление, что хочу исследовать гомункулов. Решился! Получил дозволение, уехал к чёрту на рога. Пришлось полностью изменить всю свою жизнь. И ни о чём не жалею! Шаг вперёд, Александр Николаевич — это всегда лучше, чем топтание на месте. Даже если поначалу будет казаться, что после этого шага всё сделалось хуже — надо лишь немного подождать. И вы поймёте, что сделали правильный выбор.

— Я не большой поклонник вертикальной философии жизни. Вы вот свой выбор сделали скорее в горизонтальной плоскости, и я вас прекрасно понимаю…

— Как же так — в горизонтальной? Нет, Александр Николаевич, вы извините. Горизонтальное перемещение, разумеется, было, но я полностью сознавал, что сделаюсь главой целого исследовательского отдела. Ответственность, полномочия, деньги. Вы не подумайте, ваш подход мне также вполне понятен. Быть может, вас это мерзкое чувство никогда и не постигнет…

— Какое чувство?

— Погружения в болото. Горизонтально можно что-то менять хоть каждый день. Но в конце концов приходит понимание, что нужно радикально поменять ракурс. Что ж, я, пожалуй, должен идти, мне необходимо показаться на службе и в целом, там… Если вдруг понадоблюсь, или просто по дружбе — вы заходите, вот карточка. После семи вечера всегда дома, ложусь поздно, не обеспокоите. Приятно было вас повидать до чрезвычайности, Александр Николаевич!

— Полностью взаимно.

На прощание мы с Леоновым даже обнялись. И вот я остался один. Рассмотрел чёрную, с белыми буквами визитную карточку, бросил на стол. Сам сел на кровать в позу мыслителя и задумался. Посещали меня когда-нибудь мысли о вертикальных передвижениях? Как будто бы и нет… Я довольно рано понял, что не переношу ответственности за людей. Как вообще можно отвечать за кого-то, кроме себя? Это надо либо им свою голову приставлять, либо верить в них, как в самого себя. А чтобы верить, надо как-то… настраивать, руководить грамотно, чтобы точно знать, что твои приказания будут исполнены. Этому учиться нужно, а учиться тому, к чему душа не лежит абсолютно — та ещё каторга.

От тяжких размышлений захотелось есть ещё сильнее. Я отыскал в ящике стола половинку карандаша и блокнот. Выдрал страничку, написал Сицкому записку, что ушёл в знакомый кабак, и оставил на столе. Окно оставил открытым, дверь запирать не стал. Красть всё равно кроме карты и записки нечего, а Сицкий может явиться и как человек, и как птица, и может даже забыть, что я его предупреждал. Кто его разберёт, учёного.

В кабаке было ощутимо меньше народа. Основной наплыв посетителей, видимо, ожидался вечером, а сейчас официанты работали на расслабоне. Как только я вошёл, навстречу мне выскочил сам Геннадий Афанасьевич.