— На службу не явился, на станции его нет, дома пусто, — сказал грустный секретарь, поправляя парик. — Может быть, в загородной лаборатории. Послали туда…

— Пусто там, — буркнул Серебряков. — По пути заехали. И дверь сломана.

— Ох, как нехорошо-то… Опять во все тяжкие человек пошёл. Одна надежда — может, хоть без зоопсихоза нынче. В таком-то возрасте…

Танька с Серебряковым вышли на улицу изрядно обескураженными.

— Чертовщина какая-то, — решил Вадим Игоревич. — Это точно Зиновьев, со своей магией Ананке. Вы, Татьяна Фёдоровна, ступайте к отцу, полагаю. А я навещу этого негодяя!

— Вы на самом деле полагаете, что я буду сидеть сложа руки, когда мои дети и мой муж находятся непонятно где по вине этого самого негодяя? Я — маг, Вадим Игоревич! И достаточно сильный. Я еду с вами, и это не обсуждается. Но там нас ждёт тульпа…

При мысли о тульпе Вадим Игоревич вздрогнул. После стольких лет, после стольких курсов реабилитации он продолжал с ужасом вспоминать ту противную сердцу страсть, охватившую его при взгляде на тульпу невооружённым взглядом.

— Если бы была Диль! — вздохнула Танька. — Мы бы попросили её сделать нового «Персея», лучше даже двух…

— Есть кое-что получше «Персея», — нехотя сказал Вадим Игоревич. — Но придётся ещё покататься. Нам нужен извозчик.

Следующим пунктом назначения был секретный правительственный объект, к которому Вадим Игоревич имел некоторое отношение. Раньше там держали тульпу. Теперь тульпы не было, но, поскольку объект не ради неё строился, он продолжал существовать, и какие-то секретные люди там делали всякие таинственные вещи. Одним из этих людей оказался Афанасий Павлович, давний знакомый Вадима Игоревича, в кабинет к которому и заявилась отчаянная команда.

— Не люблю я вас, господин Серебряков. Никогда вы мне не нравились.

— Так и вы мне тоже глубоко неприятны! Однако мы оба с вами состоим на службе и преследуем одинаковые цели. Я точно знаю: что бы вы ни затеяли, это будет ради блага Родины, и вы, полагаю, обо мне знаете ровно то же самое.

— Неприятно признавать, что вы правы. Вдвойне неприятно, Вадим Игоревич! Ибо противно признавать, и противно, что правы! Вы что, собираетесь навестить тульпу? Мне казалось, это против правил.

— Правила, Афанасий Павлович, изменились. Один из важнейших людей государства Российского в беде.

— Ну так что же вы тогда здесь разглагольствуете⁈ Идёмте скорее!

Всю бюрократию взял на себя благородный Афанасий Павлович. А Серебряков и Танька, с двумя парами массивных очков, поехали к дому Зиновьева. По пути, сидя в экипаже, Серебряков угрюмо проверял револьвер. Вытаскивал и снова вставлял патроны, крутил барабан, смотрел в ствол на предмет прозрачности и шевелил усами. Таньке сделалось завидно, она достала свой револьвер и занялась тем же самым, только усами не шевелила — не было у неё усов. Вадим Игоревич посмотрел на неё с неудовольствием.

— Не вздумайте там пытаться эту штуку использовать, Татьяна Фёдоровна.

— Отчего же?

— Тульпе вы не навредите, да и Зиновьев — боевой маг.

— Когда вы мне этот револьвер продавали, вас это не беспокоило.

— Когда я вам этот револьвер, как вы выражаетесь, продавал, про Зиновьева речи не шло, вы просто сказали, что хотели бы иметь оружие для душевного спокойствия.

— Так и есть. — Танька лихо, дёрнув кистью, защёлкнула крутящийся барабан. — Вы же зачем-то со своим возитесь.

— Я — мужчина! Заниматься с оружием — у меня в крови. Это, если хотите, успокаивающее занятие, помогающее концентрироваться на своих мыслях.

— Вот и у меня то же самое.

Серебряков проворчал неразборчиво, однако тему замял. Убрал и револьвер. Танька через минуту последовала его примеру.

— Каков наш план? — спросила она.

— Войдём и потребуем ответов. — Серебряков не раздумывал ни секунды.

— Саша придумал бы лучше…

— Нисколько не сомневаюсь, у него и возможностей обычно больше.

Вздохнув, Танька взяла с сиденья небольшой ящик, выданный Афанасием Павловичем, и откинула крышку. Внутри лежали очки с толстенными стёклами, тяжёлые и явно не предназначенные для постоянного ношения.

— Разработка на основе магии мельчайших частиц, — заметил Серебряков. — Вы с супругом этого не замечаете, но дисциплина сия просочилась уже во многие области человеческого знания и существенно изменила мир.

— Через них точно можно смотреть на тульпу?

— Ну…

— Вы сомневаетесь⁈

— На ослабленную тульпу смотрели совершенно спокойно. А провести эксперимент с полной силой не успели — из-за нас с Александром Николаевичем.

— Постойте. Вы что, хотите сказать, что тульпе планировали дать полную силу ради эксперимента?..

— Ну да, её ведь необходимо было изучить.

— И эти люди ещё пытались в чём-то обвинять моего мужа…

— Наука, Татьяна Фёдоровна….

Однако тут на Вадима Игоревича внезапно навалились и тридцать пять лет прожитой жизни, и бессонная ночь, богато пропитанная непотребными напитками, и экзистенциальный кризис, и многое другое. Поэтому, выдержав беспомощную паузу, Серебряков завершил свою сентенцию обтекаемо.

— Наука, Татьяна Фёдоровна, такова.

— Да-да. И больше — никакова.

К дому Зиновьева подъехали к полудню. Серебряков, взглянув на карманные часы, отметил, что к этому времени в обычных обстоятельствах он бы даже не начал просыпаться. Силы катастрофически заканчивались. С тоской и благодарностью вспоминался бутерброд, который Танька заставила его сжевать непередаваемо далёким утром.

— Подождать вас? — спросил извозчик, когда пассажиры вышли.

— Будьте так любезны, — проворчал Серебряков. — Заплатим… Н-да-с, заплатим.

Он как будто со стороны наблюдал за собой и с ужасом лицезрел то, что раньше видели только другие. А именно как живой и настоящий Серебряков превращается при раннем пробуждении в автомат, произносящий случайные фразы и даже не напоминающий ни коим образом человека.

В таком состоянии нельзя было идти к врагу, но другого состояния у Серебрякова, увы, не было.

Ворота оказались заперты на замок с обратной стороны. На стук никто не отозвался — привратника Зиновьев не держал, видимо, тонко таким образом намекая, что не очень хочет принимать визитёров.

Визитёры, в свою очередь, решили тонко намекнуть, что склонности и предпочтения господина Зиновьева им до сиреневой звезды. Танька вытянула руку, призвала все свои таланты в области магии мельчайших частиц, и замок осыпался на землю горсткой металлической пыли. Серебряков, чтобы показать, что он тоже не лыком шит, врезал по воротам ногой, и они, скрипя, раскрылись.

— Приготовились, — буркнул Серебряков, водружая на нос очки.

Танька последовала его примеру.

Очки как будто бы сделали мир тусклее. Погасли краски, превратив пусть позднее, но лето, в умирающую от безысходности осень. Идя по саду, Танька бросила взгляд на леди Годиву, заросшую и почти мимикрировавшую под окружающую среду, словно не человеческий гений создал её, но сама природа.

Проследив за взглядом спутницы, Серебряков буркнул:

— Был.

— Что? Кто был?

— Да.

Серебрякову хотелось плакать. Он пытался сказать: «Признаться, я скучаю по прежнему Зиновьеву. Когда он голый гонялся по саду за галлюцинациями, он был гораздо веселее, чем сейчас. Жизнь буквально кипела в нём. А теперь — взгляните! — в какого затворника он превратился. Беда…»

Дворецкий выскочил на крыльцо, не дожидаясь стука.

— Что вы делаете⁈ — шёпотом закричал он. — Что вы себе позволяете⁈ Неужто вы не понимаете, чей этот дом, и чем может быть чревато такое ваше вторжение⁈

Серебряков молча его отстранил и вошёл внутрь. Он понял, что в разговорах от него сегодня никакого толку не будет, а потому лучше притвориться, будто разговаривать он и не собирается, а настроен исключительно на действия.

Как ни странно, именно теперь у него в голове зашевелились здравые сомнения. Наверное, не стоило так вторгаться к человеку с тульпой и фамильяром, да к тому же — к боевому энергетику… До тех пор, пока Татьяна не сломала замок, всё шло гладко, но тогда… Тогда надо было её остановить, однако именно в ту пору Серебряков начал терять контроль над собою. Теперь же отступать было попросту невозможно.