Он попытался улыбнуться, но тут же стиснул зубы от боли.

— Я не спасаю тебя, — ответила. — Не надумывай. Я просто... не могу смотреть на уродливость твоего мира и молчать.

Я помогла Джею подняться. Он опирался на меня, чувствовала, как дрожит тело, а шаг даётся с болью. Его кровь оставляла следы на моём платье, но мне было всё равно.

В ванной я смочила полотенце и начала стирать алые разводы с его лица. Он сидел на краю, неподвижный, как статуя, позволяя делать это. Глаза закрыты, но я видела, как дрожат ресницы.

— Может, тебе досталось бы меньше, если бы ты не сопротивлялся, — сказала, содрогаясь от его вида.

— Нет, — Джей открыл глаза. — Когда я перестану бороться, он убьёт во мне то, что нас ещё отличает.

Он помолчал. Я открыла шкафчик над раковиной, ища что-то обеззараживающее.

— Хочешь, раскрою тебе секрет, Андерсон? — сказал он вдруг. — За то, что ты такая хорошая медсестра.

Я не ответила, продолжая рыться в шкафчике. Ватные диски. Бутылки — пустые, полные, с мутной жидкостью на дне. Таблетки россыпью, без упаковок. Обезболивающие. Сильные. Человеческие. Бинты. Пластыри. Средства для обработки ран. Иглы — стерильные и не очень. Всё это лежало в хаосе, будто копилось здесь это годами. Или готовился к войне.

— Больше всего на свете я боюсь превратиться в него, — сказал Джей.

Замерла, в ужасе разглядывая содержимое шкафчика.

— А я думала, ты хотел объяснить, почему в твоей ванной куча пустых бутылок от бессонницы, которые ты якобы покупал для отца и всего...вот этого, — голос дрогнул, сорвался на хрип.

Я перевела взгляд на него. В груди всё сжалось.

— Как долго это продолжается? — спросила тихо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Это ведь не в первый раз?

Джей вскочил — будто у него вообще были на это силы.

— Нет, нет, Андерсон. — Он шагнул ко мне, и в голосе зазвенела сталь. — Только не смей жалеть меня. Слышишь? Не вздумай. Иначе прямо сейчас я покажу тебе свою другую уродливую сторону, о которой ты успела так быстро позабыть.

Я смотрела на него. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё, что он пытался спрятать за этой маской.

— Это не жалость, Джей, — И замолчала. Оставила без названия то, что чувствовала. — А теперь, блядь, сядь и дай тебя обработать. Иначе, клянусь богами, я убью тебя сама.

Я сделала всё, что могла. Обработала раны, перевязала, заклеила пластырями самые глубокие порезы. Но когда я сказала, что нужно ехать в больницу, Джейсон покачал головой.

— Не надо. Я переживу.

Я хотела спорить, но поняла — бесполезно.

— Где ключи?

— В кармане.

Без малейшего смущения я засунула руку в его карман. Пальцы скользнули по ткани, нащупали связку — и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось. Даже в таком состоянии, даже избитый до полусмерти, его член отреагировал на мимолётное случайное касание. Я сделала вид, что не заметила. Выудила ключи и сжала их в кулаке.

— Я поведу.

Он не спорил. Просто пошёл следом.

Мы прошли через гостиную. Сильвия стояла у двери, и на её лице застыла та же маска, что и весь вечер. Она сделала вид, что ничего не случилось.

— Вы так быстро уходите? Может, останетесь на десерт?

Я хотела горько рассмеяться — этому самому ужасному театру в мире. Но сдержалась, понимая, что Сильвия такая же жертва. Джейсон выдохнул — с облегчением, почти беззвучно — когда я просто вежливо попрощалась с ней, не сказав ни слова лишнего. Ни упрёка. Ни вопроса.

Его отец сидел в большом кресле в большом кресле, откинувшись на спинку, потягивая виски, и даже не поднял головы. Ему было плевать на все вокруг.

Когда мы подошли к двери, я остановилась. Вернулась. Подошла к Джереми и посмотрела на него сверху вниз.

— Спасибо за ужин, — сказала я, и голос был ровным, жестким. — Было… познавательно. Теперь я понимаю, почему мой отец никогда не говорил о вас. Видимо, он считал, что вы не стоите даже упоминания.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то новое — изучающий, холодный интерес.

— Интересно, — протянул он. —А ты смелее чем кажется. Но это не всегда спасает. Твоим родителям, как видишь, не помогло.

Он усмехнулся и отвернулся к своему виски.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть всё, что копилось внутри, но в тот же миг почувствовала, как чья-то рука сжала мою ладонь. Джейсон. Он потянул меня к выходу, не говоря ни слова, не оглядываясь на отца. И я позволила увести себя.

Мы вышли на холодный осенний воздух. Я сжала его руку крепче, чувствуя, как его пальцы дрожат — или мои? Ночь была ясной, холодной. Луна висела низко, огромная и жёлтая. Дорога петляла между голых деревьев, и на обочинах лежали кучи пожухлых листьев.

В машине он спросил:

— Куда мы едем?

— Хочу посмотреть на луну. С тобой.

Он не удивился. Не спросил зачем. Просто кивнул.

Я выехала к океану. Припарковалась у обрыва, где не было ни души. Мы вышли из машины, сели прямо на холодную землю, и смотрели на воду. Яркая полная луна дрожала на чёрной глади, разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Мы молчали. Не обсуждали случившееся. Не говорили о будущем. Просто дышали. С каждым вздохом набираясь сил. Это был один из тех моментов когда тишина не тяготила, а исцеляла.

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

Джейсон покачал головой:

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

— Твоя тётя и так обрадуется такому сюрпризу. Лучше не злить её. Говорят, в гневе она страшна. — Он поиграл бровями. — А я, как бы, не совсем в форме для сражений.

Я не сдержала улыбки.

— С ума сойти, Джейсон Пейкерман шутит. Не строит из себя жестокого альфу, а ведёт себя по-человечески. Я удивлена.

— Детка, я могу ещё и не так удивить, — сказал он, и голос стал хриплым, почти мурлыкающим. Он смотрел на меня, не отрываясь, и медленно, будто невзначай, провёл ладонью по своему паху. Жест был нарочитым, почти вызывающим — но в глазах плясали озорные чертики. Он явно прикалывался.

— Фу, Джей, ты только что всё испортил, — засмеялась, чувствуя, как тепло разливается в груди.

Было так легко и естественно с ним в этот момент. Будто мы всегда общались именно так — и не было всей ненависти, всей боли, всей грязи, что была между нами. Будто мы могли быть просто... мы.

Он улыбнулся — по-настоящему, без надменности, властности.

— Ладно, иди уже. А то я передумаю и правда останусь.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверцу. Забрал ключи, наклонился и поцеловал в уголок губ — осторожно, почти невесомо.

— Прекрати переживать, — сказал он тихо. — Я в порядке.

И уехал.

Я стояла у ворот, глядя, как его машина скрывается за поворотом. В груди пульсировало что-то тёплое и пугающее одновременно. Сегодня я увидела его настоящего. И теперь, даже если завтра он снова станет прежним, больше уже никогда не смогу испытывать ту ненависть. Потому что сегодня она умерла. А на её зародился хаос из чувств. Яркий, путаный, непонятный. Но очень теплых, от которого зверь внутри довольно урчал.

Джейсон

Я уехал.

Не потому что хотел. Потому что, если бы остался — не смог бы уйти. Никогда.

В зеркало не смотрел. Знал — увижу её, развернусь. К чёрту всё. К чёрту отца. К чёрту этот грёбаный Совет. Остался бы. Навсегда.

Я не знаю, что такое любовь. Меня не учили. Отец учил бить, ломать, брать. Мать — молчать и терпеть. А она… она взяла моё разбитое сердце и склеила его обратно. Просто словами. Без страха. Без жалости. Сказала, что есть выбор. Что я могу быть другим. Что я сильный. Поверила в меня.

Я думал, что хочу её тело. Что это похоть, одержимость. Думал, что разберусь с этим, как со всем остальным, — трахну, и отпустит. Но сегодня, когда она сидела рядом со мной на холодной земле, смотрела на луну и молчала, я понял.