— Звучит как что-то невероятное.

— Так и есть. — Его глаза на мгновение затуманились, наверное, воспоминаниями. — Последний раз я ел «тарку» пять лет назад. На свадьбе моего брата. С тех пор, только полевые пайки и сухие завтраки в канцелярии.

Я вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, что ему не хватает дома. Что он — один, среди чужих людей, в чужой стране, где даже вилки ломаются в его пальцах. И он старается. Изо всех сил старается быть «цивилизованным». И никто не говорит ему спасибо.

— Знаете, что, — сказала я, пододвигая к нему блюдо с курицей, — ешьте руками. Серьезно. К демонам этикет. Уна, принеси еще курицы!

— Госпожа! — донесся из кухни возмущенный голос. — Вы же обещали!

— Обещания меняются! — крикнула я в ответ. — У нас сегодня — день Степи. Никаких вилок, никаких салфеток. Только руки и хорошая еда.

Грраш смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между удивлением и благодарностью.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Ешьте. Пока горячее.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И взял курицу обеими руками.

Остаток обеда прошел на удивление мирно. Я сама, наплевав на Унины протесты, тоже перешла на руки. Мы ели и разговаривали: о Степи, о границе, о смешных случаях из его следовательской практики. Грраш рассказывал удивительно увлекательно — сухо, лаконично, но с тем особым юмором, который я уже начинала узнавать. О том, как один контрабандист пытался выдать партию запрещенных зелий за детское питание. О том, как другой спрятал нелегальные артефакты в чучеле медведя, и оно ожило. О том, как третий, самый наглый, пытался дать взятку лично ему, Гррашу, и предложил в качестве взятки редкую книгу по бухгалтерскому учету.

— И что вы сделали? — спросила я, давясь смехом.

— Взял книгу. — Он пожал плечами. — Она действительно была редкой. А контрабандиста сдал властям. Согласно протоколу, взятка является вещественным доказательством и подлежит конфискации. Книга до сих пор у меня. Очень полезное издание.

— То есть вы взяли взятку и не отпустили преступника?

— Я не брал взятку. Я изъял вещественное доказательство. Это разные вещи.

— И после этого вы говорите, что орки честные?

— Я честен в рамках закона, — сказал он, и в его глазах заплясали чертики. — Закон не запрещает изымать книги.

Я смеялась так, что у меня заболел живот. Уна, выглянувшая из кухни, покачала головой и скрылась обратно, что-то бормоча о «безнадежно испорченном воспитании».

К концу обеда я почти забыла, что он орк. Почти забыла, что он следователь. Почти забыла, что наша помолвка — фикция. Он был просто… Гррашем. Кем-то, с кем можно смеяться, разговаривать, есть курицу руками и не думать о завтрашнем дне.

А потом случилось то, что вошло в хроники поместья Варг как «Инцидент с керамикой».

На десерт Уна приготовила яблочный пирог. Настоящий, с корицей, с медом, с хрустящей корочкой. Я поставила его на стол прямо в форме — старой глиняной посудине, которой пользовалась еще моя бабушка. Глина была обожжена до темно-коричневого цвета и покрыта глазурью с растительным орнаментом.

— Это фамильная форма для выпечки, — сказала я с гордостью. — Ей больше ста лет.

— Выглядит впечатляюще, — сказал Грраш, разглядывая посудину.

— Попробуйте пирог. Уна — гений кулинарии.

Он взял нож. Я уже хотела предупредить его насчет силы сжатия, но он сам спохватился и взял нож двумя пальцами, как пинцет. Отрезал кусок пирога — медленно, осторожно, словно проводил хирургическую операцию. Положил на тарелку. Откусил.

— Вкусно, — сказал он. — Очень.

— Я же говорила!

Он съел еще кусок. Потом еще. Потом задумчиво посмотрел на форму, в которой оставалось примерно полпирога.

— А форма действительно старая? — спросил он.

— Очень старая. Фамильная ценность.

— Из обожженной глины?

— Да. А что?

Он кивнул. И на моих глазах взял форму обеими руками, поднес ко рту и откусил от нее кусок.

Я замерла. Буквально — замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни звука. Грраш тем временем прожевал откушенный край формы, проглотил и удовлетворенно кивнул.

— Керамика, — сказал он. — Богата минералами. Кальций, магний, немного железа. Полезно для костей.

— Вы… — просипела я. — Вы только что съели мою тарелку.

— Форму. — Он откусил еще кусок. Хруст керамики на его зубах звучал как гравий под сапогами. — Но да. Я съедаю тарелки. Точнее, те из них, что сделаны из натуральных материалов. В Степи это обычная практика.

— В Степи едят тарелки?!

— Не все. Только бедняки. Или те, кто вырос в деревне. — Он прожевал и снова кивнул. — Я вырос в деревне. У нас каждая миска шла в пищу после того, как из нее съедали основное блюдо. Это экономно. И полезно. Как я уже сказал, минералы.

Я смотрела, как исчезает в его пасти моя фамильная форма для выпечки — та самая, которой сто лет, которую моя бабушка передала моей матери, а та — мне. Я должна была кричать. Должна была возмущаться. Должна была вырвать остатки формы из его рук.

Вместо этого я расхохоталась.

Это был тот самый смех — неконтролируемый, на грани истерики, когда ты уже не понимаешь, плакать тебе или веселиться. Я смеялась, сложившись пополам, уронив голову на стол, и по моим щекам текли слезы. Грраш перестал жевать и уставился на меня с выражением полнейшего недоумения.

— Я что-то сделал не так?

— Нет! — простонала я сквозь смех. — Нет! Вы всё сделали… правильно! О господи, вы съели мою тарелку…

— Форму для выпечки, — поправил он.

— Форму! Вы съели мою форму! Которой сто лет!

— Она была очень вкусная. — Он посмотрел на остатки формы в своих руках. — Пирог тоже. И керамика. Хотите кусочек?

Он протянул мне обломок. Я посмотрела на обломок. На его лицо — серьезное, но с проблеском чего-то похожего на озорство в глубине глаз. И поняла, что он меня разыгрывает. Не весь обед, конечно, — тарелку он действительно съел, — но сейчас он точно надо мной смеялся.

— Вы невозможны, — сказала я, всё еще всхлипывая от смеха.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но вы сами сказали: «ешьте как нормальный орк». Я ем.

— Я имела в виду — руками! А не керамику!

— Руками — это скучно. Керамика добавляет текстурного разнообразия.

И я снова расхохоталась. На этот раз — вместе с ним, потому что он тоже издал странный горловой звук, который, как я уже знала, означал смех.

Из кухни выглянула Уна. Увидела меня, рыдающую от смеха над столом. Увидела Грраша с обломками фамильной формы в руках. Увидела крошки керамики на скатерти. И молча ушла обратно, даже не спросив, что случилось. Наверное, за эти дни она уже привыкла к тому, что в доме Варгов нормальности не осталось вовсе.

Когда я наконец отсмеялась и вытерла слезы, Грраш аккуратно сложил оставшиеся осколки на край стола.

— Я возмещу ущерб, — сказал он. — Куплю вам новую форму. Или несколько. Или целый сервиз.

— Не надо, — сказала я, всё еще улыбаясь. — Это была старая вещь. Может, пришло время для чего-то нового.

— Как скажете. — Он помолчал. — Но должен заметить, что это был лучший обед за последние пять лет.

— Потому что вы съели тарелку?

— Потому что вы смеялись.

Я опустила глаза. На скатерти темнели пятна от бульона, валялись хлебные крошки и маленькие кусочки керамики. Все правила этикета были нарушены. Уна, наверное, меня убьет. Но почему-то сейчас, в этот самый момент, мне было абсолютно всё равно.

— Знаете, что, — сказала я. — У нас в Степи говорят…

— В Степи? — Он поднял бровь.

— Ну, теперь это и моя степь тоже. Так вот, у нас говорят: «Лучший обед — тот, после которого остается только посуда».

— А после нашего не осталось и посуды, — заметил он.

— Именно. Значит, это был идеальный обед.

Он кивнул — серьезно, торжественно, словно я произнесла какую-то глубокую философскую истину. А потом улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без инструкции. Просто улыбнулся — широко, открыто, с тем самым теплом, от которого у меня перехватывало дыхание.