— Этот мир жесток, — откликнулся монстр, повторив мои собственные мысли. — Полагаю, ты обманываешь себя, думая, будто жесток здесь я, хотя на самом деле это не так. Но, оставляя племянника, ты оказываешь мне услугу, освобождая меня от моих обязанностей и клятвы, даруя покой этой уставшей душе. Зная, что ты меняешь свою душу, свою жизнь, свою судьбу на его, и что будешь служить в этом качестве и на этой роли до того дня, пока не найдешь того, кто добровольно согласится поменяться с тобой местами… ты все еще хочешь взять мою косу? Мою клятву? Мое бремя?

— Мою судьбу, — произнес я, протягивая руку за косой, — я встречаю лицом к лицу прямо сейчас.

— Дядя Ренвик? — раздался тоненький голосок позади нас, и я повернул голову к Финеасу, который заворочался на матрасе, с глазами, все еще к счастью закрытыми, под которыми залегли темные круги. — С кем ты разговариваешь?

— Ни с кем, — ответил я ему. — Ни с одной душой. Тебе, должно быть, приснилось. Спи дальше.

Мальчик послушался, вероятнее всего, потому что не мог бороться с болезнью, погружавшей его обратно в объятия сна — этого близкого родственника смерти.

Уж лучше пусть он спит, чем знается с этим мрачным родственником.

— Ты готов принять клятву? — спросил зловещий силуэт, возвращая мой взгляд к ужасной черноте внутри капюшона.

— Быстрее, — сказал я. — Пока он снова не проснулся.



51 ХЕЛЕНА

Ренвик.

Имя казалось подходящим. Резкое и быстрое, но в то же время лиричное и по-своему элегантное.

Я позвонила разворачиваться этой сцене перед моими глазами, пораженная той версией Смерти, в которой по его старомодному наряду, деревенской обстановке и отсутствию каких-либо татуировок я могла догадаться: это было воспоминание.

Пока две фигуры разговаривали, заключая свою сделку, я затаила дыхание, когда Смерть, мой Смерть, взял косу у своего противника.

В тот самый момент орудие, жнец, бывший жнец — исчезли, растворившись в тумане и дымке точно так же, как это сделал сэр Блэк.

Мальчик отвернулся, возвращаясь в прежнее положение, и Смерть, казалось, очнулся.

Нахмурившись, со слезами, жгущими глаза, он посмотрел на мальчика, своего племянника. Затем, проведя рукой по волосам, в которых тогда еще не было белой пряди, он бросился к двери и распахнул ее.

Я бросилась к нему навстречу, но в тот момент, когда он переступил порог, произошло нечто странное — еще одно странное событие.

Смерть исчез на мгновение из реальности, а затем появился снова, но уже спиной ко мне — словно порог представлял собой какой-то невидимый портал, который отправлял его прямиком обратно в дом.

— Нет, — пробормотал он, теперь уже вцепившись обеими руками в волосы.

— Жнец, — позвала я, — я здесь.

Я подалась вперед, отчаянно желая броситься к нему, обнять, дать ему понять, что он больше не один. И что я пришла за ним.

Этот невидимый барьер сработал для меня точно так же, как и для него, мгновенно перебросив меня вспышкой обратно во тьму и ночь, вместо того чтобы пустить в дом.

Я резко обернулась и увидела, как он шагает из угла в угол, тревожно поглядывая то на дверь, через которую не мог пройти и за которой не видел меня, стоящую снаружи, то на того маленького мальчика, которого был вынужден бросить.

Его боль — та ярость, которую он носил с собой повсюду, в каждой клеточке своего существа. Теперь всё это обретало жуткий, понятный смысл.

Как и то, почему он не хотел вспоминать.

Та единственная жизнь, которую предыдущий жнец даровал Смерти — Йоханн, должно быть, сразу же понял, когда я рассказала ему о попытке Седрика выторговать у Смерти мою жизнь, что Смерть потратил собственный кредит доверия, чтобы спасти любимого человека. И как спасение той жизни привело его к тому, что он взял в руки косу.

Однако, спасая Финеаса, Смерть одновременно оставил мальчика позади.

И он провел все это время — целые столетия — обвиняя в этом самого себя.

— Жнец, — снова позвала я, чувствуя, как слезы тоже жгут глаза, потому что мне так сильно хотелось положить конец его мучениям, этой агонии, которая пожирала его изнутри.

Когда фигура Жнеца вновь материализовалась в дальнем углу хижины, выныривая из серо-черного дыма и тумана, мой желудок рухнул вниз.

Воспоминание — оно собиралось начаться заново.

Сколько раз Смерть уже переживал его за те часы — те дни, — что провел здесь, в Черном Бассейне?

— Жнец! — попыталась я снова, в то время как дверь, двигаясь сама по себе, с грохотом захлопнулась, запечатывая его наедине с тем, что должно было стать его самым мрачным мгновением.

Хотя я попыталась толкнуть дверь, она не поддалась ни на сантиметр, из-за чего мне пришлось броситься обратно к окну.

— Демон, — произнес Смерть, мой Смерть.

— Я лишь десница смерти, — поправил жнец, и этот ответ заставил Смерть мгновенно повернуть голову к Финеасу, а затем, охваченному паникой, бросить взгляд обратно на своего незваного гостя.

— Я не позволю тебе забрать его.

И в этот самый миг воспоминание началось сначала, заставляя Жнеца снова участвовать в нем, возвращаться к нему, проживать заново каждую мучительную секунду.

Как я могла это остановить, если он меня не видел и не слышал?

Если для него я была лишь призраком, а эти тени представляли собой его нынешнюю — и бесконечную — реальность?

Вот оно. Разве это не было настоящей загадкой? Ее ответ оказался куда сложнее, куда неуловимей, чем та задачка, что подбросил мне сэр Блэк. Но погодите-ка, ведь сэр Блэк и был мной. Означало ли это, что Смерть тоже столкнулся со своим собственным сэром Блэком?

Чтобы оказаться здесь, он просто обязан был с ним столкнуться. Он не понимал того, что было очевидно для меня: здесь у него нет тюремщика. Никого, кроме самого себя.

Эту пытку. Жнец устраивал ее себе сам.

А это значило, что у меня нет власти остановить ее. Это должен был сделать он сам.

Единственное, что я могла сделать — попытаться стать лучшим зеркалом, чем то, в которое он пялился сейчас. Искаженным зеркалом, которое он сам себе подсовывал.

Тем, от которого не удавалось сбежать. Потому что оно было его единственной перспективой.

Разве Смерть не поступил точно так же со мной, бросив всего пару слов в «Судье»? Скорректировал мой взгляд. Сдвинул мою душу. Всего на чуть-чуть…

— Ты сделал всё, что мог, Смерть, — произнесла я, окликая его из-за окна.

Он меня не слышал. Никто из обитателей хижины не слышал. Невосприимчивые к моим усилиям, призраки и мой бедный Смерть разыгрывали свою пьесу, свою реконструкцию.

— Ты спас ему жизнь, Смерть, — сказала я. — Пусть он никогда об этом не узнал, пусть даже думал о худшем — это все равно того стоило… разве нет?

Смерть снова бросился преграждать путь между жнецом и мальчиком, раскинув руки, когда темная фигура двинулась на Финеаса.

— Ты попытался сделать то же самое для меня, — напомнила я. — Помнишь? Потому что ты любишь меня. Теперь я это понимаю — даже если не понимала раньше. И ты любил Финеаса тоже. Вот что имеет значение. Только это и важно. Только это сейчас и имеет значение.

Казалось, он по-прежнему не слышит меня.

Но затем луч яркого золотого света вырвался из меня и хлынул в хижину, озаряя ее изнутри.

Я опустила взгляд на себя и заметила, что этот луч исходит прямо из моего сердца. Второй луч, рожденный моим воротником, слился с первым.

Наконец-то я привлекла внимание Смерти.

Он обернулся к окну, и его глаза расширились от изумления.

Но единственной причиной, по которой мне удалось привлечь его внимание, было то, что действие зелья Черного Бассейна начало ослабевать.

Невозможно было угадать, сколько времени у меня осталось — сколько времени осталось у каждого из нас, — прежде чем меня вышвырнет обратно и нас разлучит навсегда. Или по крайней мере до тех пор, пока этот лихорадочный сон из чувства вины будет продолжать удерживать Смерть в своих тисках.